Саша-сперматозавр

Ночных звонков в квартире Бакаевых боялись всегда. Бывало, завалится вдруг пьяный Гришка с дружками и начинается неприятная кутерьма.

…Испуганная Татьяна долго препиралась у закрытой двери, пока наконец открыла. На пороге возник статный мужик лет тридцати восьми-сорока, смуглый и похожий на цыгана. Одет он был в мятый пиджак и спортивные штаны с розовыми лампасами.

— Я, Саша, от Ирины, — настойчиво произнес он

Татьяна отступила, а он внес небольшой новенький чемодан и внимательно огляделся. Татьяна поняла, что человек хоть и только что на свободу вышел, а интеллигентный, не то, что Гришка-грузчик из овощного или начальник РЭУ господин Прикин, как он требует себя именовать.

А с такими вот интеллигентными Татьяна давно уже не имела дела и теперь вдруг с грустью представила себя в узкой прихожей, в заношенном сером халате, с волосами, кое-как заколотыми в пучок, с испитым, желтоватым лицом.

Он был хахалем Ирки, этот вежливый странный цыган, о котором та рассказывала ей четыре года назад. Но теперь Ирина познакомилась с каким-то барыгой с Черкизовского рынка, и барыга ей почти что жених. Так что цыган, даже такой вот знойный и вежливый, ей уже ни к чему

— Чайник поставь! — велела она Маринке

Дочь словно очнулась (а все время жалась у матери за спиной) и неслышно скользнула в кухню.

…Ночью Татьяна как-то суеверно вжималась затылком в его крепкую, властную руку и счастливо, бестолково болтала о всякой всячине. И что на нее нашло? Даже призналась, что нет денег на самый дешевый крем для лица. Да что там на крем! Даже и на сметану не всегда…

— А зачем тебе крем? — вдруг усмехнулся Саша.

Татьяна благодарно затихла, подумав, что он комплимент ей хочет сказать. Но Саша положил ее руку на вновь отвердевший член и таинственно, тихо шепнул:

— Здесь лучший в мире крем для твоего лица!

Цыган осторожно вынул руку у нее из-под головы и навис над нею членом.

А в нужный момент властно вырвал свое хозяйство из ее прикипевших губ и обдал ее лицо жидкой и клейкой спермой.

… Как назло, в тот день на почте было много работы, и теперь это особенно злило Татьяну, казалось несправедливым, подлым.

«А вдруг уйдет? — думалось ей не раз. — Вернусь, а его и след простыл…»

Она опускала руки и подолгу смотрела в окно на мокрые, медного цвета листья…

Домой она не шла — летела. Саша сидел на кухне и рассказывал что-то Маринке. Та угрюмо, но с интересом слушала При появлении Тани цыган замолк и с улыбкой (Татьяне вдруг показалось, что машинальной, не для нее) уставился на хозяйку.

— Иди погуляй! — мрачно велела Татьяна дочке

Та как-то испуганно поднялась и, не взглянув на мать, тотчас вышла.

— Смышленая у тебя дочурка, — раздумчиво проговорил Саша. — Все уже понимает… Ну, что надо учиться, зарабатывать деньги…

— Троечница она, — отрезала Татьяна.

Быстро поев, они улеглись в постель.

— Ты такой шустрый! — говорила Татьяна после. — Ирина рассказывала, что бесперебойный, но я думала: брешет… А ты ж и вчера четыре раза, и нынче вот… Наверно, там наголодался…

— Да нет, я всегда так. Организм подходящий.

— А посадили тебя за что?

— За глупость людскую…

— Щипачом был? — догадалась Татьяна.

— Можно назвать и так…

Хлопнула входная дверь. Вернулась Маринка.

— Войдет? — спросил цыган почти равнодушно.

— Не войдет! Сам говоришь, что грамотная.

— Мамку не обижает, — вдруг усмехнулся Саша.

Они затихли и слушали, как Маринка снимает обувь, как идет, почти бесшумно, к себе мимо их плотно закрытой двери.

— Есть у нее кто-нибудь? — спросил цыган.

— С ума сошел! Я бы ее убила…

— Встаем? — спросил Саша вдруг бодро и как-то не понижая голос.

— А крем? — тихо шепнула Татьяна, потянувшись к нему.

— Ночью, Танюша, ночью! Дочка ведь рядом.

— А мы тихонько! — не унималась Таня.

— Что ж, так и будешь ходить по квартире с кремом на роже? Пора ужинать!

Он сказал это вдруг резко, грубо, почти с явным укором и решительно сел на койке. И Татьяна только теперь поняла: да, перед ней не самец, а мужик, мужчина. И нечего ей лезть на рожон…

Ночью была все та же их радость. Но ее прервал пьяный Гришка. Он начал ломиться в дверь, горланя бестолковую матерщину.

— Вот так и живем, — сказала Татьяна, лежа подле Саши и уже с «маскою» на лице. — А хрен у него уже год, как не стоит…

Саша молча поднялся с койки. Что там было меж мужиками, Татьяна так и не узнала. Гришка лишь крикнул пару ругательств и захрипел. Саша вымыл руки и вернулся к Татьяне.

Через неделю выпал первый, еще ненадежный снег. Он полежал лишь день, а к вечеру начал таять, и улицы покрылись слякотью из опавших листьев. Отопление еще не включали…

Она вошла в ледяную прихожую. Что на нее напало: вошла неслышно, почти как девчонка. Она хотела в шутку напугать цыгана.

— Кто-то пришел? — тихо спросил из их комнаты Сашин голос.

Молчание.

И Татьяна замерла с тапком в руке.

— Пойди посмотри, — сказал Саша властно, но при этом и тревожно.

Татьяна все поняла. Она рванулась было в комнату к ним, но голос его, такой глубокий, вальяжный и повелительный (и такой родной!), — и это покорное, странное, отчаянное молчание ему в ответ заставили Татьяну опомниться.

Да он же плюнет на них! Он уйдет, даже не оглянувшись! А она — она останется одна, совсем одна с этой сопливой дурой. И снова будет приходить Гришка-пьянь, материться и замахиваться…

Да никто, никто ей больше не нужен на белом свете! Не блядь же она, в самом деле, пока еще!..

Татьяна неслышно вышмыгнула в подъезд — ведь старая двуспальная койка в их комнате решительно заскрипела.

— Показалось! Ну давай продолжим! Давай, давай, моя деточка… — услышала она его голос из-за драной дверной клеенки.

Татьяна вслушивалась еще и еще, жадно, дотошно. Однако услыхала, в конце концов, только далекий печальный стон.

…С тапком в руке Татьяна простояла за входной дверью, наверно, с час. Наконец услышала, как он прошел на кухню. Поставил чайник. Хлопнул дверцей их холодильника.

— Сво-олочь! — вдруг тихо простонала Татьяна и почти присела на половичок. — Ох, сво- олочь!..

…Войдя, она ничего не сказала им даже была, кажется, весела. Под предлогом того, что холодно, рано с ним залегла и доняла его так, что он наконец взмолился:

— Что ты сегодня, как с цепи сорвалась?

— Знаешь, — сказала Татьяна вдруг (откуда и беззаботность в ней такая взялась?), — Маринка взрослая уже, все понимает. Я боюсь, подцепит что-нибудь с мальчишками во дворе или ребеночка в подоле мне принесет. Лучше, чтобы она обо всем от хорошего мужика узнала.

— А ты с ней об этом не говорила?

— О чем?

— Ну, по вопросам пола.

— Я о деле тебя прошу! Слова все давно уже сказаны…

Она ликовала. Она поймала его! Саша приподнялся на койке, посмотрел на Татьяну внимательно, даже скорбно. И наградил ее полновесной, как мужика, затрещиной.

Эта затрещина сорвалась у Александра для него самого внезапно. Он просто испугался, что Татьяна узнает правду и всему наступит конец. И опять для него начнется осеннее московское бесприютье, угрюмые патрули да связи с женщинами, на которых даже в минуту близости стараешься не смотреть…

Маринка была то, к чему он всегда стремился и чего он боялся в себе.

…И наступила с того дня в жизни цыгана — сладостно-тревожная карусель. Маринка отдавалась ему испуганно и угрюмо. Он никак не мог понять до конца, что у нее в душе творится, и эта ее молчаливость, закрытость, загадочность распаляли его. Такого он еще никогда не встречал в своей бурной и все же в чем-то однообразной жизни…

Татьяна же путалась под ногами, влюбленная дура, вынюхивала, следила. Мысль убрать ее пришла как-то сама собой. Он отогнал ее тотчас, с досадой, потому что понимал: Татьяна — хорошее прикрытие для них. Без нее как объяснишь всем житье постороннего мужика в квартире?

Гоня от себя тревожные мысли, что все это добром не кончится, он приучил себя получать особое удовольствие от близости с Таней, от ее ревности, от ее желания угодить ему пуще «этой дуры, этой неумехи поганой». Такие слова порой срывались с губ Татьяны!.. Между ней и дочерью открылась самая настоящая конкуренция.

Однажды эти нелестные слова случайно услыхала Маринка и закричала в голос. Она кричала грязно, зло, хуже Гришки, ворвавшись к ним в комнату. При этом девчонка рыдала, плевалась и бросилась наконец на них с кулаками.

Одним осторожным ударом Саша привел ее в чувство. Маринка всхлипывала в уголке, спрятав голову себе в колени.

Цыган испытал сильное желание овладеть ею сейчас, при матери, но жалость к девчонке пересилила. И, постояв над нею, Саша сел на корточки, погладил ее по голове, а потом вдруг быстро засунул пальцы ей в мокрый и мягкий рот. Он гладил ее нёбо, щекотал язык. Маринка в недоумении, забыв о слезах, уставилась на него, но тотчас расхохоталась, ударившись затылком о стену. Она хохотала с взвизгами, грубо, страшно.

…Цыган взял ее, всхлипывающую, дрожащую, на руки, отнес в ванную, поставил под душ. Обмывал ее нежно, заставляя все время трогать себя. Потом вытер насухо полотенцем, отнес в постель и овладел сначала ею, а потом грубо, как бы почти в наказание, отдал Татьяне остаток семени прямо в рот.

Больше Александр никогда не сводил их в постели вместе. Позже он признавался, что свальный грех был давно испытанным, пустым и скотским занятием для него.

Через три месяца Александра арестовали он «погорел» в трамвае, когда распорол сумочку какой-то крикливой очкастой дуры и уже почти что вынул кошелек.

На зону ему писала одна Татьяна. Но он от чего-то знал, что ждут его возвращения обе, и образ Маринки являлся ему во сне с какой-то странной, тревожной настойчивостью. Днем, вспоминая сны, он думал о своем детстве, бесприютном, голодном, полном ожесточенной борьбы за жизнь, смысла которой он так и не смог никогда понять…

Теперь он думал о Маринке с нежностью и печалью и часто ругал себя за грубость, за не внимание к ней — так, во всяком случае, представлялось ему это. Он мечтал, выйдя на волю, заняться ее судьбой, не дать пропасть девчонке.

Через месяц приехала к нему Татьяна. Они до отвала наелись в комнате для свиданий, потом жадно трахались весь вечер и ночь. И было что-то в ласках Татьяны незнакомое ему до того — дикое, бесшабашное. Она словно терзала его.

Утром Татьяна сказала Саше, что месяц назад Маринка повесилась. Лихая Татьянка смотрела на него внимательно, точно посмеиваясь злорадно, как показалось ему. И он все понял.

Он придушил Татьянку в яростном ослеплении, почти мгновенно, — не успев ничего ни почувствовать, ни увидеть, и потом еще долго об этом не жалел…

Алексей Лыкунин

5 1 голос
Рейтинг статьи