Раб хлыста

Уже чертовски много сказано, что мужчина не должен быть негодяем и прохвостом — «особой, лишенной тонких, джентльменских чувств». Однако таковым не должен быть не только мужчина. Союз между двумя людьми, являющимися соперниками в бесцеремонном стремлении «сформировать» друг друга в соответствии со своими вкусами и «режиссерскими» представлениями, не является любовью.

Мужчина

Ночью меня охватил страх, что могу потерять Ванду, и отчаяние овладело с такой силой, что сделало меня героем: я зажег маленькую, красную, масляную лампочку, висевшую перед образом в коридоре, и вошел в спальню.

Львица, выбившаяся из сил, уснула в своих подушках. Она лежала на спине, сжав кулаки, и тяжело дышала. Осторожно поставив лампу на пол, я опустился на колени перед кроватью Ванды и положил голову на ее мягкую, пылающую руку.

Она слегка пошевилилась, но не проснулась.

Сколько времени пролежал я так среди ночи, окаменев от страшных мучений, — не знаю. Потом меня вдруг охватила сильная дрожь — я заплакал и слезы потекли по руке Ванды. Она вздрогнула несколько раз — наконец, проснулась, провела, рукой по глазам и посмотрела на меня.

— Северин! — вскрикнула она скорее с испугом, чем с гневом.

Я не откликнулся.

— Северин! — тихо позвала она снова. — Что с тобою? Ты болен?

В голосе Ванды слышалось столько участия, столько доброты, столько ласки, что у меня защемило сердце и я громко зарыдал.

— Северин, — проговорила она снова, — бедный мой, бедный мой друг!

Она ласково провела рукой по моим кудрям:

— Мне жаль тебя, но я ничем не могу помочь тебе- при всем горячем желании, я не могу придумать лекарства для тебя

— О, Ванда, неужели это неизбежно? — мучительно вырвалось у меня. Неужели ты больше не любишь меня? Неужели у тебя не осталось и капли сострадания ко мне? Неужели этот чужой красавец так овладел твоей душой?

— Не хочу лгать, — мягко заговорила она после небольшой паузы, — он произвел на меня огромное впечатление. Я сама страдаю и трепещу — Испытываю такое чувство, о котором случалось читать только у поэтов, видеть на сцене, но которое казалось мне до сих пор созданием фантазии — О, этот человек — настоящий лев, сильный, прекрасный и гордый! Мне жаль и больно за тебя. Поверь мне, Северин! Но он должен быть моим. Ах, не то я говорю! Я должна ему отдаться, если он захочет взять меня.

— Подумай же о своей чести, Ванда, если я ничего для тебя не значу! Она была незапятнанной до сих пор.

— Я думаю об этом- — она смущенно зарылась лицом в подушки, — я хочу- стать его женой- если он этого захочет.

— Ванда, — меня снова охватила смертельная тревога, — женой его ты хочешь стать, навеки принадлежать ему хочешь! О, Ванда, не отталкивай меня от себя! Ванда, он не любит тебя.

— Кто тебе сказал это?! — воскликнула она, вся загоревшись.

— Он не любит тебя!- страстно повторил я. — А я люблю тебя, я боготворю тебя, я — твой раб, я хочу, чтобы ты ногами топтала меня — на руках своих я хочу пронести тебя через всю жизнь.

— Кто сказал тебе, что он меня не любит?! — нервно перебила она.

— О, будь моей, — молил я, — Ведь я не могу больше жить, существовать без тебя! Пожалей меня, Ванда!

Она подняла глаза — и теперь это был снова знакомый холодный, бессердечный взгляд, знакомая злая улыбка.

— Ты сказал, что он меня не любит! — насмешливо сказала Ванда, — Ну, и отлично, утешься же этим!

И сказав это, она повернулась ко мне спиной.

— Боже мой, разве ты не живой человек из плоти и крови?_Неужели нет у тебя сердца, как у меня? — вырвалось у меня восклицание из судорожно сжатой груди.

— Ты ведь знаешь, — злобно ответила она, — я ведь из камня — «Венера в мехах», твой идеал- Ну, и стой на коленях, молись на меня!

— Ванда- хоть каплю жалости.

Она засмеялась. Я припал лицом к подушкам, слезы хлынули из моих глаз. Долго все было тихо, потом Ванда медленно приподнялась.

— Ты мне надоел!

— Ванда!

— Я спать хочу, ты мне мешаешь, дай мне уснуть.

— Пожалей меня, Ванда! Не отталкивай меня — никто, никогда не будет так любить тебя, как я.

— Не мешай мне спать, — проговорила она, снова повернувшись ко мне спиной.

Я вскочил, сорвал со стены кинжал и приставил его к своей груди.

— Я убью себя здесь — на твоих глазах. — глухо пробормотал я.

— Делай, что хочешь, — с совершенным равнодушием ответила она. — Только не мешай спать.

Раб хлыста

Ванда громко зевнула.

— Мне хочется спать.

На мгновение я окаменел. Потом расхохотался, потом зарыдал, а затем, засунув за пояс кинжал, снова бросился перед ней на колени.

— Ванда- выслушай меня- только несколько минут еще.

— Я спать хочу, ты слышал?! — гневно крикнула она, вскочила с постели и толкнула меня ногой. — Ты, кажется, забыл, что я твоя госпожа?

Но я не трогался с места. Тогда она схватила хлыст и ударила меня. Я поднялся — она ударила меня еще раз — на этот раз в лицо.

— Послушай — раб!

Подняв руки к небу, сжав кулаки в порыве внезапной решимости, я вышел из ее спальни.

Она отшвырнула хлыст и разразилась громким смехом.

Да, я представляю себе, что был порядочно комичен со своими театральными жестами.

Решив избавиться от этой бессердечной женщины, которая была так жестока ко мне и теперь готова предательски изменить мне, я уложил в узел свои скромные пожитки и сел за письмо к ней:

«Милостивая Государыня! Я любил вас, как безумный, я отдался вам душой и телом так, как никогда еще не отдавался женщине мужчина, а вы глумились над моими священнейшими чувствами и недостойно, легкомысленно, постыдно играли мной.

 Но пока вы были только жестоки и безжалостны, я все же мог еще любить вас. Теперь же вы становитесь низменны, пошлы. И я не раб ваш больше — вам больше не топтать меня ногами и не хлестать хлыстом. Вы сами меня освободили — и я ухожу от женщины, которую могу теперь только ненавидеть и презирать.  Северин Кузимский».

Эти несколько строк я передаю негритянке и бегу прочь. Запыхавшись, без сил прибегаю на вокзал. Вдруг чувствую страшный укол в сердце — Я останавливаюсь и разражаюсь рыданиями. О, позор, позор! Я хочу бежать и не могу!

Я возвращаюсь — куда? К ней, к той, которую презираю и одновременно боготворю. Но что же это я делаю? Я не могу вернуться, я не должен возвращаться!

Как же я, однако, уеду из Флоренции? Я вспоминаю, что у меня совсем нет денег, ни гроша.

Ну, что ж! Пешком! Милостыню просить честнее, чем есть хлеб куртизанки! Но ведь я не могу уехать: я дал ей честное слово. Я должен вернуться — быть может, она вернет мне слово.

Я быстро пробегаю несколько шагов и снова останавливаюсь. Я дал честное слово, поклялся, что буду ее рабом, пока она сама не дарует мне свободу. Да! Но ведь покончить с собой я могу!

Я прохожу городской парк, спускаюсь к Арно, иду берегом вниз по течению далеко, далеко, туда, где желтая вода омывает с однообразным плеском заброшенные луга. Там я сажусь и. перебираю в памяти всю свою жизнь и нахожу, что она была порядочно бедна и жалка.

Редкие радостные мгновения, бесконечно много бесцветного, вздорного, неинтересного, в промежутках — бездна страданий, горя, тоски, разочарований, погибших надежд, досады, забот и печали.

Громко засмеявшись, я скользнул в воду, но в ту же минуту крепко уцепился за ивовый прут, висевший над желтой водой, — перед моими глазами встала женщина, погубившая меня. Она неслась над зеркальной поверхностью реки, вся освещенная солнцем, огненные пряди горели вокруг головы и над затылком. Она поворачивается лицом ко мне и улыбается.

И вот я снова здесь — насквозь промокший, вода струится ручьями с меня, я весь горю от стыда и лихорадочного жара. Негритянка передала мое письмо — Я обречен, погиб — я весь во власти бессердечной, оскорбленной женщины. Ну, пусть она убьет меня! Сам я не могу.

Хожу вокруг дома — вижу ее. Она стоит в галерее, перегнувшись через барьер, лицо ярко освещено солнцем, зеленые глаза сверкают.

— Ты еще жив? — спрашивает она, не шевельнувшись.

Я стою, безмолвно уронив голову на грудь.

— У тебя даже не хватает мужества лишить себя жизни. Отчего же ты не уехал?

Я что-то пробормотал, чего ни она, ни сам я не мог разобрать

— Ах, у тебя денег нет? На! И невыразимо пренебрежительным движением она швырнула мне свой кошелек.

Я не поднял его. Долго молчали мы оба.

— Итак, ты уехать не хочешь?

— Не могу.

Ванда едет кататься в парк без меня, бывает в театре без меня, принимает гостей, негритянки служат ей. Никто не зовет меня. Я слоняюсь без цели по саду, как собака, отбившаяся от хозяина.

Лежу в кустах, смотрю на двух воробьев, дерущихся из-за зерна. Вдруг слышу шелест женского платья.

Ванда проходит близко от меня в темном шелковом платье, целомудренно глухом до самого подбородка. С нею грек. Они оживленно разговаривают, но я не могу разобрать ни слова. Вот он топнул ногой так, что гравий разлетелся во все стороны и взмахнул в воздухе хлыстом. Ванда вздрогнула.

Не боится ли она, что он ее ударит? Так далеко у них зашло?

Он ушел от нее, она зовет его, он не слышит ее, не хочет слышать. Ванда печально поникла головой и опустилась на ближайшую каменную скамью. Долго сидит она, погруженная в думы. Я смотрю на нее почти со злорадством, наконец, заставляю себя встать и с насмешливым видом подхожу к ней. Она вскакивает, дрожа всем телом.

— Я пришел только затем, чтобы поздравить вас и пожелать вам счастья. — говорю я с поклоном. — я вижу, сударыня, вы нашли себе господина.

— Да, слава Богу! Не нового раба — довольно с меня их! Господина! Женщине нужен господин, его она может боготворить.

— И ты боготворишь его! — воскликнул я. — Этого грубого человека!

— Я люблю его так, как еще никого никогда не любила!

— Ванда!. — крикнул я, сжав кулаки.

Но тотчас же на моих глазах выступили слезы. Порыв страсти охватил меня, сладостное безумие.

— Хорошо, выбери его, возьми его в супруги, пусть он будет господином твоим, пусть! Но я хочу остаться твоим рабом, пока я жив.

— Ты хочешь быть моим рабом даже в таком случае? Что ж это было бы пикантно. Боюсь только, что он этого не потерпит.

— Он?

— Да, он уже и теперь ревнует к тебе, — воскликнула она. — Он — к тебе! Он потребовал, чтобы я немедленно отпустила тебя, когда сказала ему, кто ты.

— Ты сказала ему. — в оцепенении повторил я.

— Я все ему сказала! Рассказала всю историю наших отношений — все странности твои, все. И он. вместо того, чтобы расхохотаться, рассердился, топнул ногой.

— И пригрозил ударить тебя?

Ванда смотрела в землю и молчала.

— Да, да, Ванда, — воскликнул я с горькой усмешкой, — ты боишься его!

И бросившись перед ней на колени, я говорил, взволнованно обнимая ее колени.

— Ведь я ничего от тебя не хочу, ничего! Только быть всегда вблизи тебя, твоим рабом, я буду твоей собакой.

— Знаешь, ты надоел мне. — апатично проговорила Ванда.

Я вскочил. Сердце во мне разгорелось.

— Это уже не жестокость, это — низость, пошлость!

— Вы уже это сказали в своем письме, — отрезала она. — Умному человеку не следует повторяться.

— Как ты со мной обращаешься! — не выдержал я. — Как назвать твое поведение?

— Я могла бы отхлестать тебя, — насмешливо протянула она. — Но сейчас предпочитаю ответить тебе не ударами хлыста, а словами убеждения. Ты не имеешь никакого права обвинять меня в чем-нибудь.

Разве не была я всегда искренна с тобой? Не предостерегала ли я тебя много раз? Не любила ли я тебя глубоко, страстно? Разве я скрывала от тебя, что отдаваться мне так, так унижать себя предо мной опасно, что я сама хочу покоряться?

Но ты хотел быть моим рабом, моей игрушкой. Ты получал величайшее наслаждение, когда чувствовал пинки ног, удары хлыста высокомерной, жестокой женщины. Так чего же ты хочешь теперь?

Во мне дремали опасные наклонности — ты первый их разбудил. Если я нахожу теперь удовольствие в том, чтобы мучить, оскорблять тебя — виноват в этом ты один! Ты сделал меня такой, какова я теперь! И ты так малодушен, бесхарактерен и жалок, что обвиняешь меня.

— Да, я виноват. Но я достаточно выстрадал все это. Оставь это, довольно, прекрати жестокую игру!

— Этого я и хочу, — сказала она, посмотрев на меня каким-то странным, неискренним взглядом.

— Не доводи меня до крайности, Ванда! — нервно воскликнул я. — Ты видишь, теперь я снова стал мужчиной.

— Пожар, вспыхнувший в соломе!- Вспыхнет на мгновение и потухнет так же быстро, как и загорелся. Ты думаешь вернуть себе мое уважение, но ты мне только смешон. Если бы ты оказался тем, за кого тебя приняла сначала — человеком серьезным, глубоким, строгим, я преданно любила бы тебя и сделалась бы твоей женой.

Женщине нужен такой муж, на которого она могла бы смотреть снизу вверх, а такого, который как ты, добровольно подставляет спину, чтобы она могла поставить свои ноги на нее, — такого она берет как занятную игрушку и бросает прочь, когда она наскучит.

— Попробуй только бросить меня! — насмешливо сказал я. — Бывают опасные игрушки.

— Не выводи меня из себя! — воскликнула Ванда.

— Если ты не будешь больше моей, не будешь тогда ничьей! — продолжал я задушенным от ярости голосом.

— Из какой пьесы эта сцена? — издеваясь, спросила она.

Потом, вся бледная от гнева, схватила меня за грудь

— Не выводи меня из себя! Я не жестока, но я не ручаюсь за себя.

— Что может быть для меня хуже того, если ты сделаешь его своим возлюбленным, своим супругом? — крикнул я, разгораясь все больше и больше.

— Я могу заставить тебя быть его рабом, — быстро проговорила она. — Разве ты не весь в моей власти? У меня есть договор. Для меня будет, конечно, только наслаждением, если велю тебя связать и скажу ему: «Делайте с ним теперь, что хотите!»

— Ванда, ты с ума сошла! — воскликнул я.

— Я в полном уме, — спокойно ответила она. — Предостерегаю тебя в последний раз. Не оказывай мне теперь сопротивления. Теперь, когда я зашла так далеко, могу пойти еще дальше. Я почти ненавижу тебя теперь и могла бы с истинным удовольствием смотреть, как он избил бы тебя до смерти. Пока я еще обуздываю себя, пока…

Едва владея собой, я схватил ее за руку выше кисти и пригнул к земле, так, что она упала передо мной на колени.

— Северин! — воскликнула Ванда и на ее лице отразились бешенство и ужас.

— Я убью тебя, если ты сделаешься его женой, — угроза вырвалась из груди моей глухим и хриплым звуком. — Ты моя, я не отпущу, не отдам тебя. Я слишком люблю тебя.

Я обвил рукой ее стан и крепко прижал к себе, а правой рукой невольно схватился за кинжал, все еще торчавший у меня за поясом. Ванда устремила на меня долгий, невозмутимо спокойный, непонятный взгляд.

— Таким ты нравишься мне, — спокойно проговорила она.

— Теперь ты похож на мужчину и в эту минуту я почувствовала, что еще люблю тебя.

— Ванда!. — От восторга у меня выступили слезы на глазах — Я склонился к ней и начал покрывать поцелуями ее лицо, а она, вдруг залившись звонким, веселым смехом, сказала:

— Довольно с тебя, наконец, твоего идеала? Доволен ты мной?

— Что ты говоришь? Ты же не ?

— Серьезно то, что я люблю тебя, одного тебя! — весело продолжала она. — А ты, милый, глупый, не замечал, не понимал, что все это была только шутка, игра, не видел, как трудно мне бывало наносить тебе удар, когда мне так хотелось обнять твою голову и поцеловать тебя.

Но теперь все это кончено! Теперь ты будешь рад обнять свою добрую, умненькую и  хорошенькую женушку, правда? Мы прекрасно заживем.

— Ты будешь женой моей! — воскликнул я, не помня себя от счастья.

— Да, женой — дорогой мой, любимый- — прошептала Ванда, целуя мои руки.

Я поднял ее и прижал к себе.

— Ненавижу эту Флоренцию, где ты был так несчастен! — сказала она, когда я уходил, желая ей покойной ночи. — Я хочу уехать отсюда завтра же. Будь добр, займись вместо меня несколькими письмами, а пока ты будешь писать их, я съезжу в город и покончу с прощальными визитами. Согласен?

— Конечно, конечно, милая, добрая моя женушка, красавица моя!

Раб хлыста

Когда свечерело, она попросила меня самого съездить на почту сдать ее письма. Я взял коляску и через час вернулся.

— Госпожа спрашивала вас, — сказала мне с улыбкой негритянка, когда я подымался по широкой мраморной лестнице.

— Был кто-нибудь?

— Никого не было.

Я медленно прохожу через зал и останавливаюсь у двери ее спальни. Тихо отворив дверь, я раздвигаю портьеру. Ванда лежит на оттоманке. Как хороша она в серебристо-сером шелковом платье, предательски облегающем ее дивные формы, оставляя обнаженными ее прекрасные бюст и руки! Волосы ее подхвачены продетой в них черной бархатной лентой. В камине пылает яркий огонь — вся комната словно утопает в крови.

— Ванда! — окликаю я ее.

— О, Северин! — радостно восклицает она. — Как я ждала тебя!

Она вскочила, крепко обняла меня, затем снова опустилась на великолепные подушки и хотела привлечь меня к себе, но я мягко опустился к ее ногам и положил ей голову на колени.

— Знаешь — я сегодня очень влюблена в тебя, — прошептала она и поцеловала меня в глаза.

— Как хороши глаза твои!- Они всегда мне нравились в тебе больше всего, а сегодня — они меня совсем опьяняют. Я изнемогаю.

Она потянулась всем своим прекрасным телом и нежно блеснула глазами из-под полу-сомкнутых ресниц.

— А ты. Тты холоден совсем. Погоди, я и тебя настрою влюбленно!

И она снова прильнула, ласкаясь и лаская, к моим губам.

— Я не нравлюсь тебе больше! Мне надо, по-видимому, снова стать жестокой, сегодня я слишком добра к тебе. Знаешь, глупенький, я немножко побью тебя хлыстом.

— Перестань, дитя!

— Я так хочу!

— Ванда!

— Поди сюда, дай мне связать тебя — Вот и веревки. Только сумею ли я еще?

Она начала с того, что связала мне ноги, потом крепко прикрутила руки за спиной, потом связала меня по рукам, как преступника.

— Вот так! — весело и удовлетворенно сказала она. — Пошевельнуться можешь еще?

— Нет.

— Отлично.

Затем она сделала петлю из толстой веревки, набросила ее на меня через голову, сдвинула ее до самых бедер, потом плотно стянула петлю и привязала меня к колонне.

Необъяснимый ужас охватил меня в эту минуту.

— У меня такое чувство, точно мне предстоит казнь, — тихо сказал я.

— Сегодня ты должен хорошенько отведать хлыста! — воскликнула Ванда.

— Тогда надень и меховую кофточку, прошу тебя.

— Это удовольствие я могу доставить тебе, — ответила она, доставая кацавейку и, улыбаясь, надела ее.

Потом она сложила руки на груди и остановилась, глядя на меня полузакрытыми глазами.

— Знаешь ты историю об осле Дионисия — тирана? — спросила она.

— Помню, но смутно, а что?

— Один придворный изобрел для тирана Сиракузского новое орудие пытки — железного осла, в который запирался приговоренный к смерти и ставился на огромный пылающий костер.

Когда железный осел накалялся, и приговоренный начинал кричать в муках- казалось, что ревет сам осел, так звучали изнутри его крики. Дионисий одарил изобретателя милостивой улыбкой и, чтобы тут же провести опыт с его изобретением, приказал первым заключить в железного осла самого изобретателя.

История эта чрезвычайно поучительна. Ты привил мне эгоизм, высокомерие, жестокость — пусть же ты сделаешься первой жертвой своего злого дела. Теперь я действительно нахожу удовольствие в сознании собственной власти, в злоупотреблении этой властью над человеком, одаренным умом и чувством, волей, как и я — над мужчиной, который любит меня. Любишь ты меня?

— До безумия! — воскликнул я.

— Тем лучше- Тем большее наслаждение доставит тебе то, что я сейчас хочу сделать с тобой.

— Я не понимаю тебя — В глазах твоих жестокость и ты так изумительно хороша. Совсем, совсем «Венера в мехах».

Ничего не ответив, Ванда обвила рукой мою шею и поцеловала меня. В этот миг меня снова охватил могучий, фантастический взрыв моей страсти.

— Где же хлыст? — спросил я.

Ванда засмеялась и отступила на два шага.

— Так ты во что бы то ни стало хочешь хлыста? — воскликнула она, надменно закинув голову.

-Да.

В одно мгновение лицо Ванды совершенно изменилось, точно исказилось гневом, на миг она мне даже показалась некрасивой.

— В таком случае, возьмите хлыст! — громко воскликнула она.

И в ту же секунду раздвинулся полог ее кровати и показалась черная, курчавая голова грека.

Вначале я онемел, оцепенел. Положение было до омерзительности комично — я сам громко расхохотался бы, если бы оно не было в то же время так безумно печально, так позорно для меня.

Это превосходило пределы моей фантазии. Дрожь пробежала у меня по спине, когда я увидел своего соперника.

— Вы в самом деле жестоки, — сказал он, обернувшись к Ванде.

— Я только жажду наслаждений, — ответила она. -Одно наслаждение делает жизнь ценной. Кто наслаждается, тому тяжело расставаться с жизнью; кто страдает или терпит лишения, тот приветствует смерть, как друга.

— Не смейте! — крикнул я, весь дрожа от негодования, — вам я не позволю.

— Это вам только кажется — оттого, что на мне нет мехов, — с невозмутимой улыбкой проговорил грек и взял с кровати свою короткую соболью шубу.

— Я от вас в восторге! — воскликнула Ванда, поцеловав его и помогая ему надеть шубу.

— Вы хотите, чтобы я в самом деле избил его хлыстом?

— Делайте с ним, что хотите! — ответила она.

— Животное! — закричал я, не помня себя.

Грек окинул меня своим холодным взглядом тигра и взмахнул хлыстом.

— Ну-с, поглядите теперь, как я буду дрессировать его.

И он начал наносить мне удар за ударом. Так беспощадно, так ужасно, что я съеживался под каждым ударом и от боли начал дрожать всем телом» Даже слезы ручьями текли у меня по щекам. А Ванда лежала в своей меховой кофточке на оттоманке, опираясь на руку, глядя на меня с жестоким любопытством и катаясь от смеха.

Я изнемогал от стыда и отчаяния. И Что самое позорное: вначале я находил какую-то фантастическую, сверхчувственную прелесть в своем жалком положении — под хлыстом Аполлона и под жестоким смехом моей Венеры.

Но Аполлон вышиб удар за ударом всю эту дикую поэзию — и я, стиснув в бессильной ярости зубы, проклял и сладострастную фантасмагорию, и женщину, и любовь.

Теперь только я увидел с ужасающей ясностью, куда заводит мужчину слепая страсть, разнузданное сладострастие — в мешок, в сети предательницы-женщины» Горе, рабство и смерть она несет ему. Мне казалось, что я пробудился ото сна.

Кровь уже выступала у меня под его хлыстом, я извивался, как червь, которого давят ногой, а он все продолжал хлестать без жалости, и пощады, и Ванда продолжала смеяться, запирая на замки, в то же время, уложенные чемоданы, надевая дорожную шубу.  И смех ее еще доносился, когда она, под руку с ним, сходила с лестницы и усаживалась в коляску.

5 1 голос
Рейтинг статьи