Очко Нимцовича

Блин, и какой деятель придумал каждый год звание «мастера» подтверждать? Всю ночь не могу уснуть. Прокручивал партию заново, с первого хода. Защита Нимцовича. Малый, который со мной в «нимцовке» тягаться вздумал, — крашеный блондин Миша Немцов. Мы его так и прозвали — Нимцович.

Вот и наступил следующий день.

…Его тонкие длинные пальцы берут фигуры уверенно, четко, с размахом опуская на новую клетку. Рожа важная, как на Доске почета.

Да-а-а, надо срочно пацану пыл сбивать. Немцов увлекается физиогномией моей физиономии и пешкой и не замечает, как я собираю рать для атаки на королевском фланге. Отдаю многострадального лешака только на 34-м ходу и следующим своим ходом начинаю матовую атаку. Король его гол, зверь Немцов уже и не зверь вовсе: грызет ногти и спрашивает меня глазами: что, все? Я ему так же и отвечаю: да, все, сливай воду.

Немцов, немного подумав, протягивает руку и дырявит меня карими очами:

— Поздравляю с победой.

— Спасибо.

Он задерживает мою руку на некоторое время, заставляя бросить на него вопросительный взгляд.

— Не за что, кушайте на здоровье.

Во нахал, бля!

— До свидания, Миша Нимцович. Учите «Рубика», говорят, полезная вещь…

— Да пошел ты! — летит мне в спину от этой крашеной болонки.

Назавтра происходит самое страшное. Не для меня, не для Немцова, а для Олега Тропарева. Ибо назавтра Тропарев зевает от Немцова «линейный мат». Немцов — мастер спорта. Подхожу, поздравляю. Тонет в компании одноклубников и даже не благодарит.

Возвращаюсь к своей доске и дожимаю своего очередного противника в эндшпиле с разнопольными слонами. Турнир мой! Отправляюсь искать Тропарева. Он забился в угол и красный как рак.

— Олег, не дрейфь, сдам тебе партию послезавтра, и ты второй. Ты ж вроде обходишь Нимцовича по показателям в случае равенства очков?

— Сдавать партии нечестно. Блядь, я «линейку» с десяти лет не получал!

— Олег, мы же друзья!

— Мы противники, Мить, мы навсегда противники… У нас с тобой еще столько всего впереди, а ты — сдам! Я не привык быть должником.

— Тут не в дружбе дело. Ты что, не хочешь, чтобы клуб два первых места взял? И в Варшаву не хочешь?

— Хочу, но не таким способом.

— Тогда выиграй, возьми и выиграй у меня. Давай атаку Торре, она же у тебя мощная.

Подходит Мастер:

— Да, Митяй, надо бы слить вот этому партейку, — кивает на красного, как пожарная каланча, Тропарева, — только невзначай. Зевни пешкаря или качество за атаку пожертвуй, а там он тебя и додавит.

— Да о чем речь? Я-то готов, да вот Тропарев не хочет.

— Мастеру спорта, как щенку, закатывают «линейку», он даже сдаться не успевает, а теперь мне тут гонор свой показывает! Торре будете играть! Тропарев, понял меня?

Тропарев понял. Мы преклонялись перед нашим Мастером. Никогда не называли его по имени-отчеству. Всегда Мастером. Он не только сделал нас первоклассными шахматистами, он привил нам сладостный, ни с чем не сравнимый мандраж по этой игре. Ни я, ни Тропарев не можем и дня прожить без шахмат.

Мы во многом похожи: оба асексуальны, оба расплываемся в почтении перед портретом великомученика Корчного, оба спецы по «сицилианке». Мастер прекрасно понимает, что еще годик — и две прекрасные маргариты слиняют от него в черную дыру коммерческих турниров. В клубе он специально отводит нам позднее время и наслаждается до глубокой ночи дружным дуэтом, который громит его, на чем свет стоит…

Немцов отыскал-таки способ примириться, пришел в туалет-курилку:

— Димон, извини меня за грубость.

— Ладно…

— Еще раз поздравляю с чемпионством! За тур до конца… Рано мне с тобой тягаться.

— Спасибо. Куришь?

— Нет, но хочу попробовать.

Давится дымом, сейчас блеванет. Писклявый кашель раздается эхом в туалете. Еле приходит в себя:

— Слушай, завтра свободный день, давай сегодня вместе отметим?

Я подпрыгиваю от неожиданности:

— Что?

— Ну как что? Твою победу, моего «мастера». У меня родаки в отлучке, может, бухнем?

— А Тропарева пригласишь?

— Ага. Вот тебе адрес с телефоном, приходи часикам к восьми, ладно?

— Ну ладно.

Дома ошарашиваю бабку:

— Я выиграл турнир!

Бабка возится на кухне, попыхивая «Беломором».

— Мне до пизды моя жизнь, для меня главное — твоя, — сказала она мне как-то, когда я пришел побитый второразрядником.

Что-что, а утешать она умеет одним предложением.

Вообще, она быстро выработала у меня хорошие манеры.

То веником, то ремнем, то просто крепким, как ее «Беломор», словцом. За словом она никогда в карман не лезла. Карманы у нее вечно дырявые. Вся ее пенсия идет на укрепление моего скелета, мышечного аппарата и на развитие моих прожорливых мозгов. Помнится, в третьем классе состоялся первый урок полового воспитания:

— Ты это… с девками особо не водись. Бляди они все, сучки…

Однажды, год назад, я привел домой девчонку из клуба. Якобы французскую-защиту вместе разучивать. Это она такой предлог нашла. Я догадывался, что за французские страсти от меня требуются, но я не знал, что не буду к этому готов.

Она взяла на себя всю инициативу, у меня там было все в порядке, но… в самый подходящий… вернее, входящий момент в башке вспыхнул… вариант «отравленной» пешки. Есть такая хуевинка во французской защите. Мой боец вмиг оказался в патовом состоянии, и девочка удалилась, одаренная обломом и с отравленным самолюбием.

Вообще-то я и знать не хотел, что такое секс. Мастер мне как-то сказал в приватной беседе, что десятки гениальных самородков-акселератов кончили с шахматами, потому что начинали кончать в кого-то. Прочитав в Библии о жестокой судьбе Онана, я дал себе зарок не заниматься даже этим. Отсюда регулярные поллюции и столь же регулярное ворчание бабки:

— Опять дрочил? Сам стирать будешь, у меня руки болят…

— Это же поллюции!

— Попизди у меня. — Бабка протягивала руку и огонораривалась за стирку блестящей денежкой.

Я никогда не стирал. Все она. Но за деньги. Так повелось с шестого класса, когда я начал прилично для столь юного возраста зарабатывать. Ходил в парк играть блиц с большими дяденьками. У меня тогда первый разряд был. Плюс по-детски быстрая реакция. Это и приносило в конечном итоге комфорт в виде свежевыстиранного нижнего и носков.

Ну что ж, пора к Немцову. Я захватил бутыль бабкиного самогона (она дала в долг) и отправился на другой конец города…

Дверь открывает существо а-ля Освенцим в одних шортах. Мы начинаем квасить.

…Почти десять. Полбутыли первача покоятся в нас и просят добавки. Время от времени Немцов подходит к телефону, а потом с прискорбием в голосе сообщает мне, что очередной приятель предъявил железную отмазку. Никто так и не пришел, в конце концов и мне почему-то не показалось это странным.

— Слушай, а ты Тропарева не позвал, что ли?

— Не нашел я его…

И вот наступает момент в пьяном пиздеже, когда я вдруг четко слышу:

— Димон, а теперь самое главное. Выеби меня!

Два (или даже три?) Немцова наваливаются на меня всей своей бухенвальдовской тяжестью. Где-то в далеких уголках мозгов я понимаю, что надо встать и смотаться, но не могу пошевелиться. Его язык уже во мне.

Ах, вот как, оказывается, целуются? Мне вдруг хочется встать… но уже не уйти… а накрыть Мишку собой и делать с ним то же самое. И даже больше. Мишка забирается языком в пупок…

Бля-я-я, я сейчас кончу! Резко хватаю его за волосы и насаживаю ртом на себя. Выливаю все до капли, дергая его голову вверх-вниз. Еще! Хочу еще! Сглатывает, приподнимается на локтях и лукаво смотрит на меня:

— Димон, пора ебать!

Разворачивается на спину и кладет ноги мне на плечи. Мой хуй и не думает падать. Я разорву сейчас Мишку! С силой вдавливаю хуй в маленькое шоколадное отверстие. Не получается сразу. Мишка помогает, направляя. Там так тепло! Тугое кольцо обволакивает меня, но я продираюсь до упора. Защита Нимцовича сломлена, и новоявленный мастер спорта получает мат в восемь толчков.

…Утро. Просыпаюсь от поцелуя. Губы отвечают жжением и болью. Немцов начинает отсасывать у меня. Я не хочу кончать. Давай, Мишка, пусть будет вечный шах!

Но вместо вечного шаха получается цугцванг. Это когда тебе ходить, но любой твой ход ведет к проигрышу. Одно только мое ничтожное движение телом — и Мишкины гланды орошаются моей спермой. Черт, а так ведь хотелось продлить удовольствие!

Он же после траха отправляется на кухню варить кофе: скоро будут родители. Подкрадываюсь сзади. Кладу руку на плечо. Он вздрагивает.

— Миш, я еще хочу.

— Хорошего понемножку. Ты мне там все разворотил. У меня межбедерная невралгия сегодня.

— Еще разочек, а?

Берет мой стояк и заталкивает в себя по самые Нидерланды, продолжая мешать кофе. Мат на .сей раз запаздывает ходов на двадцать…

Он опять предупреждает:

— Димон, родаки скоро припрутся.

— Пойдем ко мне?

— А у тебя кто дома?

— Бабка, больше никого не бывает. Она классная, вот увидишь!

Целует в нос. Звоню домой:

— Привет, старая. А я сегодня ночью трахался.

— Мудак ты ебливый, ты почему мне не позвонил, где ты?

— Прости. Можно я не один приду?

— А с кем это?

— Он тебе понравится. — Бросаю трубку.

Вот мы и дома. Бабка, с шумом выдыхая едкий дым, кивает в сторону Мишки:

— Это ты с ним, что ли?

Немцов заливается краской.

— Как зовут-то?

— Его Немцов зовут. Мой партнер по шахматам.

— Я так сразу и поняла, что по шахматам. Конечно, по шахматам!

Вот старая ехида! Наливает нам по стопарику. Сидим, пьем. Потом Мишка отправляется в туалет. Пока он мочится, слышу задумчивое:

— Вот одного не понимаю, в кого ты такой пидарас уродился?

— Не пиздите, и да не пиздимы будете…

— Как это? Ты мне тут зубы не заговаривай. Блядь, дожила до седых мудей и не знала, что пидора ращу!

-Так ты ж сама мне говорила, что девки — бляди! Вот я и внял твоему совету. Ладно, мы, пожалуй, пойдем в мою комнату, мне надо Немцову один дебют показать…

— Прикольная бабка у тебя. — Мишка закрыл дверь и всосал мои губы.

— Самая классная бабка в Центрально-Черноземном районе. — Я раздевал Немцова, охуевая от желания.

Лежим, отдышаться не можем. Телефон. Тропарев:

— Митяй… я подумал тут… Я согласен, играем Торре. Ты уж продержись ходов тридцать для приличия.

— Ну что я, маленький, что ли? Все будет сделано по высшему разряду, никому и в голову не придет…

После этого звонка наступает какая-то странная пауза. Немцов дырявит глазами, потолок. Предлагаю партию вслепую, отдаю ему белые. Ферзевые пешки выстраиваются друг против друга. На потолке возникает огромная доска с желто-зелеными полями. Перед ним наверняка такая же.

— А мы не договорились, на что играем.

— Если я выиграю, то еще разок… попозже.

— А если проиграешь?

Я теряю позицию.

— А чего бы ты хотел?

— А чтоб ты завтра не подставлялся Тропареву. Димон, я очень хочу поехать с тобой в Варшаву. Представляешь, только ты и я?

— Нет, Миш, на это я играть не буду.

— Ну, тогда отсосешь, если продуешь. — В его голосе мерещатся злые басы.

— Заметано! Пешка е4…

Нет, не могу настроиться. В башке вертится идиотское предложение Нимцовича. Ну да, конечно, мне бы очень хотелось быть с Мишкой в Варшаве, но Тропарев этого больше заслуживает, хоть у него и хромает дебютная подготовка. Не могу я Тропарева бросить, не могу!

— Димон, чего молчишь-то? Конь ЕЗ, говорю.

— Извини, торможу. Какой это ход?

— Восьмой.

— Миш, сдаюсь, позиция вылетела.

— Брешешь! Просто в рот взять захотелось! Ну давай, припадай к аппарату.

Аппарат в готовности номер ноль. Во рту противно и волосато. Вспоминаю, что языком тоже нужно работать. У Мишки вчера так классно получалось!

-Давай минет на брудершафт…

Через полчаса, тяжело дыша:

— Димон, миленький, возьми меня с собой. Я люблю тебя…

Притворяюсь спящим. Под утро просыпаюсь от щекотки. Лижет яйца. Отрываясь:

— Димон, не сливай Тропареву, а?

Утром бабка тарабанит в дверь:

— Пидарасы ебучие, вы скачки, что ли, ночью устраивали? Ипподром, блядь, нашли. Тогда скажите, кто на ком скакал, чтоб я знала, на кого ставить.

— Сгинь, старая, у нас сегодня последний тур. И вообще, ляг на то ухо, которое еще слышит, и спи себе… И почему на лошадей ставят, а на людей кладут?

— Тоже мне люди… Бляди вы, а не люди… Не забудь про доллары за пузырь, хуй с бугра!

Мишка зевает во весь рот, демонстрируя свои безграничные возможности…

Ну вот и начинается битва за Варшаву. Формальное рукопожатие с Тропаревым. Поправляю свои черные. Начинает, как и положено в атаке Торре, ферзевой пешкой. Моментально отвечаю тем же. Вместо коня на f6, как у Торре. Ловлю удивленный взгляд. Подходит Мастер и видит перед собой ферзевый гамбит во всей красе. Уходит к столу Немцова, уже что-то предчувствуя. Гамбиты у Тропарева — слабое место.

Через полчаса отправляюсь в туалет перекурить. Шансы примерно равные, но Тропарев в явном замешательстве. Только чиркаю зажигалкой, Немцов вваливается:

— Димон, у меня две пешки лишних. А у тебя как?

— Я играю классический гамбит, а вчера договаривались играть Торре.

Целует в щеку и убегает превращать лишние пешки на билет в Варшаву…

«Митяй, козел, сдай партию! Тропарев — твой друг. Вы восемь лет стол к столу, доска к доске. Это же так просто — зевнуть пешку или даже фигуру!»

Отдаю слона за два пешака. Еще двенадцать ходов… и у меня аж три проходные пешки! Тропарев не верит своим глазам: все три выстраиваются на второй горизонтали, готовые превратиться в ферзей. Это уже не облом Варшавы, это форменное опускание. Я ставлю первого ферзя. Второго. Третьего. Висит мат в два хода. Не сдается Тропарев. Не верит.

Я твердым голосом:

— Шах и мат!

Тропарев:

— Поздравляю.

Мастер (сквозь зубы):

— Поздравляю…

Обиженно отвернулся.

…Немцов сияет, как его значок мастера спорта на рубашке, когда я поднимаю над головой тяжелый кубок. Тропарева не видно. Вместо него диплом за третье место получает Мастер. Обязательное фотографирование призеров — мы с Немцовым. Без Тропарева. Эх, если б я знал пидорскую сущность, если бы знал…

В Варшаве Мишка с каждым днем все позже приходит в гостиницу. Проигрывает пять партий кряду. О сексе и речи быть не может. Боже, как я хочу его! А турнир катится и катится. В результате я одиннадцатый, а Немцов делит предпоследнее место.

…Набережная Вислы, до отхода поезда на Москву два часа. Мы с Мишкой гуляем. Его шея вся в засосах. Не моих. Если пидор говорит, что он тебя любит, это вовсе не означает, что он любит только тебя. Да и любит ли?

Следующий подобный турнир в сентябре в Будапеште. Ну теперь точно поедем втроем: я, Немцов и мученик Тропарев. Перед самым отъездом я признался бабке:

— А меня Немцов бросил…

— Он мне сразу не понравился, гондон крашеный.

В поезде Мастер наконец спросил меня:

— Я не понимаю, ты притворяешься или на самом деле ничего не знаешь?

— Наверно, не знаю. А вы о чем?

— Я о том, что Немцов всем растрепал, что переспал с тобой за второе место.

— Мне это уже параллельно.

— И Тропареву?

— Ему в первую очередь.

Я уже догадывался и об этом. Потом я переговорил с ним:

— Олег, можно вопрос?

Сразу врубается какой:

— Ну?

— Это правда, что ты знаешь… ну, что Немцов… что я?

— Правда.

— И что, все все знают?

— Все все.

Будапешт поражает красотой. Долго стою на мосту, любуясь зданием парламента. Подо мной быстрый мутный рыжий Дунай. Ну не совсем рыжий — светло-говенного цвета. Если бы не бабка, прыгнул бы. Но… редкий мастер спорта долетит до середины Дуная…

Первая реальная возможность получить «международного мастера», надо набрать десять с половиной очков. Турнир по швейцарской системе: лидеры играют только с лидерами. Говнюка-пидора Немцова я вынес в первом же туре. Впрочем, это было все, на что меня хватило. Я прочно обосновался в нижней половине таблицы. Немцов — еще ниже. И только у Тропарева пошла игра.

…По вечерам бродим с Тропаревым по набережным. Подолгу стоим на мостах, разглядывая только нам видимые доски в мутных водах Дуная. Я натаскиваю его дебюты. Он простил меня. Немцов зависает в гей-клубах и саунах. Любовь вечна, только партнеры меняются. И как я мог любить… то есть… хотеть его? С ним не то что трахаться, с ним даже почковаться западло!

Ну вот и последний тур. У Тропарева десять очков. Еще пол-очка (то есть ничья) — и он мастер международного класса! Но чтобы свести на ничью, Тропареву надо придумать какой-то финт против толстого венгра…

В середине дня в курилку заваливает Мастер со слезами на глазах:

— Старик, все! Мадьяр его завалил!

— Совсем?

Нет, но наш на флажке висит, девять ходов осталось и качество у мадьяра.

Мы бежим к Тропареву. Еще мгновение, и рухнет все: флажок, партия, международный мастер. Вокруг гробовая тишина. Тропарев делает сороковой ход и дрожащей как у бабки перед стопариком, рукой осторожно, но в то же время быстро нажимает на кнопку.

Флажок устоял. Рассерженный мадьяр остается думать над секретным ходом, судья записывает позицию, Тропарев откидывается на спинку стула. Мастер, оказывается, все это время сжимал мою руку. Только сейчас мы оба враз заметили…

Пусть только кто скажет мне после этого, что шахматы не спорт! Тропарев встает, слегка задевая стол. Флажок падает. Пол секунды оставалось, не больше…

Немцова и след простыл. Идем в наш номер смотреть, что там Тропарев на флажке натворил. Он и сам удивляется: «Вы ничего не перепутали? Это моя партия?» Это была партия Тропарева. С ферзем, двумя конями и ладьей против ферзя, коня, слона и двух ладей мадьяра. Лишняя башня, блин! Уважающие себя сдаются, не задумываясь.

Отодвигаем доску до вечера, беру под мышки Тропарева и веду в город выгуливать.

— Тропарев, а что, махнем в турецкие бани? Тут есть одни неподалеку… Немцов вчера нахваливал.

— Они, наверно, для пидоров… то есть… для голубых?

— Зато турецкие. Не бойся, я тебя в обиду не дам.

Мы в «Геллерте», в самой известной «голубой» сауне страны. Народ с интересом осматривает новое наше мясцо. Точнее, новые наши кости. А нам пофигу — мы веселы, счастливы, талантливы! Плюхаемся в бассейн. И вдруг меня осеняет!

— Стой! Идем отсюда! Быстро!

— Что случилось? — Тропарев растерянно моргает длинными ресницами.

— Тихо! Кажется, я нашел ход!

Мы несемся в гостиницу, расталкивая очумевших от бабьего лета мадьяров. Те, что в «Геллерте», вообще по углам попрятались, когда мы выбегали из бассейна, выкрикивая непонятные русские слова.

— Так я и думал! Вот, смотри. Мадьяр наверняка записал ферзя на e5. Конь твой зависает, но это фигня. Он подключит башню, ты сдашь ему лошадь, а сам вот сюда, понял?

— Вечный шах?

— Да, Тропарев! — ору и вешаюсь на его жирафьей шее.

Противозачаточный мадьяр, похоже, и анализ не делал, веря в то, что Тропарев сдастся без доигрывания. Олежка ничего не забыл! Этого мы с Мастером боялись больше всего.

Мадьяр сидел офонаревший, когда Тропарев подозвал судью и попросил зафиксировать трехкратное повторение хода. Я не знаю, кто из нас был самый счастливый, когда Тропареву вручали удостоверение международного мастера. Зато могу сказать точно, кто грыз от зависти ногти.

Ну а часом позже случилось главное. Самый большой мой недостаток — девственность — был устранен тропаревским достоинством…

Дима Лычев

5 1 голос
Рейтинг статьи