Крошка с барского стола

Ее звали Соланж, и, узнав об этом, Дэвид почему-то испытал облегчение. До сих пор ему попадались девицы, имена которых начинались на «дж»: Джанет, Джессика, Джина, Джулия, и Дэвиду начинало казаться, будто его преследует некий злой и насмешливый рок с извращенным чувством юмора, тем более что ничего хорошего из недолгих интрижек с этими красотками не получалось.

Он пришел к выводу, что девушки на «дж» ему определенно не подходят. А вот его новая подружка была именно то, что надо. Он счел уже само ее имя добрым знаком для себя и был готов с головой погрузиться в новую связь.

Соланж была с ним абсолютно честной. Она сразу сказала, что у нее уже есть бойфренд, она живет с ним целых два года, это очень влиятельный и богатый человек, но он женат и изо всех сил старается сделать так, чтобы правда об их отношениях не выплыла наружу.

Дэвид спросил, о ком речь, и Соланж ответила, доверчиво вскинув на него свои инопланетные, нездешние темные глаза, в глубине которых переливались красные текучие искорки: «Сенатор Уилкс».

Ничего себе, подумал Дэвид, высоко же залетела эта юная пташка, интересно, как ей удалось поймать в сети своего очарования такую крупную дичь? Впрочем, довольно скоро он понял, что подобные вещи с Соланж происходят словно сами собой, она вовсе не преследует заранее поставленную цель, скорее, плывет по течению жизни, ничему не препятствуя и принимая любые обстоятельства такими, каковы они есть. Она была не то чтобы беспечна, но удивительно бесстрашна, как человек, испытавший слишком многое, чтобы терзаться пустыми тревогами.

И сам Дэвид, по мере того как его отношения с Соланж становились все более глубокими и тесными, словно заражался этим ее бесстрашием. Похоже, высокопоставленный любовник и покровитель не слишком заботился о своей юной пассии, во всяком случае, не следил за ее перемещениями и встречами и не выставлял охрану (впрочем, несколько позже Дэвид в полной мере осознал, насколько недооценивал своего соперника).

По большей части Соланж была предоставлена самой себе и использовала малейшую возможность, чтобы встречаться с Дэвидом. До сих пор она и не подозревала за собой способности так сильно, так остро чувствовать. Теперь же, именно с этим парнем, любовь вцепилась в нее мертвой хваткой, она трясла Соланж, как терьер пойманную крысу. А какой-то несчастный сенатор Уилкс представлялся ей почти фантомом, несущественной, несуществующей мелочью. Хотя он по-прежнему наносил Соланж визиты, занимался с ней сексом, щедро оплачивая услуги, но и разум ее, и душа бывали в такие моменты бесконечно далеки от влажного от пота любовного ложа, устремляясь к другому мужчине.

Стоило ей только представить себе Дэвида, как внутри у Соланж рождалось ощущение чистейшего блаженства. Блаженство заполняло ее всю, в жилах вместо крови пульсировал золотистый обжигающий божественный напиток с пузырьками, которые поднимались к самой макушке и лопались там, превращаясь в танцующие язычки пламени, образуя огненный ореол, как у святых в Троицын день.

Она не слишком удивилась, когда Дэвид сделал ей предложение. В сущности, в душе Соланж давно крепло убеждение, что они с ним просто обязаны быть вместе, как два зверя одной породы в Ноевом ковчеге, — потому что, кроме них двоих, таких зверей на земле больше нет. Иное дело, что сам Дэвид, заводя разговор, вел себя несколько странно и старался не смотреть ей в глаза, но Соланж вдруг негромко рассмеялась.

— Что, это Реджи тебя заставляет? — спросила она. — Могу себе представить. Он ведь вертится, как уж на сковородке, чтобы скрыть от своей миссис нашу связь, и ему позарез нужно пристроить меня замуж. И что же, дорого он готов заплатить?

У Дэвида все слова застряли в горле. Он не ожидал от Соланж ни такой проницательности, ни такой безмятежности.

— Он сказал, что купит для нас дом и будет переводить на мой счет по тридцать тысяч долларов каждый месяц, если… ну ты понимаешь, — признался он. — Но я не потому… Я люблю тебя, — последняя фраза прозвучала почти отчаянно. — Он хочет, чтобы я продолжал делить тебя с ним. Не знаю, как смогу это вынести, и выхода никакого не вижу. Боже мой, да ведь если я откажусь, он меня уничтожит. Он — сенатор Уилкс, а я — никто!

— А ты меньше переживай, — усмехнулась Соланж. — Все образуется.

Неожиданно она полуобернулась, и ее поразительные, почти черные глаза сверкнули, словно прожигая его насквозь. Дэвид привлек ее к себе, проводя руками по нежной матово-коричневатой, как топленое молоко, коже. Плоть его пылала, душа металась в путанице страстей. Он испытывал стыд. Страх. Яростный восторг.

Он встал на колени и погрузил лицо в темный треугольничек между ног девушки, продолжая лихорадочно гладить ее бедра, и трудился там языком до тех пор, пока она, протяжно застонав, не выгнулась, вцепившись пальцами в его волосы. Тогда Дэвид легко поднял ее и перенес на постель, чтобы, отрешившись от всего, заниматься с Соланж любовью.

Последующие несколько месяцев были похожи на какой-то фантастический, наполовину кошмарный сон. Соланж и Дэвид старательно изображали обычных молодых супругов. Сенатор в самом деле слово свое сдержал и аккуратно выплачивал оговоренную заранее сумму, так что Дэвид впервые в жизни мог ощущать себя обеспеченным человеком, у которого нет нужды заботиться о деньгах и считать каждый цент.

Но при всем том он бешено ненавидел Реджинальда Уилкса, являвшегося дважды в неделю, как по часам, чтобы заявить права на свою собственность, каковой он считал Соланж, и та невозмутимо и покорно отдавалась ему, а Дэвид чувствовал себя полнейшим кретином и ничтожеством, едва ли не до того, что был готов прикончить и Уилкса, и Соланж… да и самого себя, пожалуй, тоже.

В другое время, пытаясь как-то упорядочить мечущиеся мысли, он почти сочувствовал Реджинальду как своего рода товарищу по несчастью, одержимому этой маленькой хрупкой ведьмой, власть которой над мужчинами была сильнее всяких доводов разума, совести, древнего инстинкта самосохранения, в конце концов.

В ту ночь Реджинальд явился снова, но под утро Соланж вдруг вошла к Дэвиду и сказала, заговорщически улыбаясь:

— Пойдем. Он спит, знаешь. А я хочу, чтобы ты трахнул меня в той же постели, в которой мы с ним…

Это было чистейшим безумием, но Дэвид согласился. В комнате было темно, хоть глаз выколи, и он следовал за Соланж на ощупь, ощущая странный смешанный запах ее тела и чужого кисловатого семени, которым она будто пропиталась насквозь. В тишине раздавалось лишь, учащенное, возбужденное дыхание девушки.

С неожиданной силой толкнув Дэвида на постель, Соланж перекинула ногу через его бедра и устроила такую бешеную скачку, точно уже несколько лет не получала удовлетворения. Он кончил дважды подряд, с отстраненным удивлением пытаясь связать происходящее с тем, что рядом неподвижно лежит чужой человек, и все это похоже скорее на свальный грех, чем…

— Не думай о нем, — жарко прошептала Соланж. — Он же мертвый! Это сюрприз. Я отравила его. Ну разве не забавно? Скажи, милый, ты счастлив? Мы богаты и совершенно свободны. Считай это моим свадебным подарком, Дэвид…

На следующий день они с Соланж улетели в Гонконг. Дэвид был как будто под действием сильнейших транквилизаторов и передвигался почти механически, предоставив Соланж полную свободу дальнейших действий.

Она же сохраняла прежнее уверенное спокойствие и жизнерадостность, ни о чем не сожалея и без малейшего страха перед будущим. Ни тогда, ни спустя месяцы, ни через год полиция так и не докопалась до истины — похоже, покойный сенатор сам вырыл себе глубокую, надежную могилу, старательно заметая следы связи с очаровательной полукровкой.

— Не бойся, — промурлыкала Соланж в самолете, тесно прижимаясь к Дэвиду. — Пока я тебя люблю, с тобой ничего не случится.

Юлия Горская

5 1 голос
Рейтинг статьи