Кохання-терапия

Я хочу начать рассказ, как письмо:

«Наташенька, радость моя и боль, здравствуй! Всего полгода прошло с тех пор, как мы узнали друг друга. Если сложить все наши недели, дни и часы, то наберется целый наполненный счастьем месяц, который больше любой вечности.

Вот только горьковатый вкус тайны остается на моих губах, отделенных от твоих телефонными проводами, строками наших писем.

Как врач скажу, что тайна — та же опухоль. С нею долго не прожить, разве что успеешь сделать операцию. Вот я и берусь за это…

Данте, помнится, начинает свою «Божественную комедию» словами: «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу…» Как прекрасно: половина жизни — впереди, да и лес проблем, даже сумрачный, это не пустыня.

В моей личной пустыне никто виноват не был; сама жизнь сложилась так, что отношения с самой близкой женщиной, женой — умерли естественной смертью. Есть люди, которые это переносят спокойно. Такие пары живут-поживают, добра наживают и становятся примерами в сказках. Но сказка — ложь.

Моя супружеская сказка заключалась в десятке лет неудовлетворенной верности или верной неудовлетворенности. Странное сочетание для живого человека?

Кто-то ушел бы вообще или протоптал жизненно необходимую дорожку налево, а я честно жил по Фрейду: замещая, превращая нереализованную страсть земной любви в профессиональное честолюбие, в добывание благ для семьи. Только все чаще к сердцу и другим органам подступало ноющее чувство…

Пережив со своей верной супругой все интимные неудобства, все моральные запреты и табу, потом строгие религиозные среды, пятницы и посты.

Потом я ощутил, осознал, что не хочу всего этого вообще. Тогда я постелил на пол своего кабинетика старый матрасик — и ушел туда в ночь раз и навсегда.

Вот такая жизнь и привела меня весной в санаторий. Там можно было не только принимать необходимые процедуры у знакомых коллег, но и кое-как подрабатывать.

…Уже на исходе жаркого лета в мою дверь рассерженно постучали. На пороге возникла высокая красивая женщина лет тридцати с мальчиком-дошкольником. Они только что приехали, сынишке нездоровится, у самой женщины ухо разболелось, а дежурного врача не найти!

У меня отчего-то перехватило дыхание. Глядя в серые глаза женщины, я сказал, что тоже врач. Пока мальчик был занят печеньем, Наташа О. (так она представилась) согласилась испытать на себе действие уникального прибора «скэнара», чтобы только потом согласиться на лечение ребенка.

Всего через полчаса Наташа — уже без боли в ушах, успокоенная и доверчивая — рассказывала о себе.

Да, ровно тридцать лет. Давно разведена, о «бывшем» и вспоминать не хочется. А теперь гордое одиночество. Конечно, со всеми его проблемами, в том числе женскими. Грудь с мастопатией, с циклами разлад, один из яичников воспален…

Потом Наташа призналась, что мои руки сразу напомнили ей доктора Айболита. Только у этого доктора глаза были печальные, лицо растерянное. И она сразу согласилась прийти снова. Вот только уложит ребенка спать после обеда.

Кажется, я так не волновался даже перед первым свиданием. И вот тихий стук в дверь. Глядя мне прямо в душу своими серыми глазами, Наташа спрашивает, можно ли показать мастопатию?

Снимает платье, а лифчик она оставила за ненадобностью. Да, можно прилечь на скромное лечебное ложе. Удивительная фигура: сочетание высокой девочки-подростка и женщины, способной вызвать головокружение! Грудь Богини Любви.

Но я весь внимание: на одной груди (там, где большая родинка) действительно неприятное уплотнение. Включаю свой «скэнар» и одновременно — мягкий, нежный массаж от основания к сосочкам.

Они розовеют, набирают упругости. Наташа лежит, не шелохнувшись, с полуприкрытыми глазами. Проведя первый сеанс работы с грудью, я спрашиваю тихо, можно ли заняться всеми другими проблемами? Наташа отвечает: «Да».

Я осторожно прикасаюсь к резинке ее белоснежных ажурных трусиков, и Наташа чуть-чуть приподнимается над простыней. Помогая снять трусики, поднимает коленки…

В своей «Грамматике любви», обращаясь к молодым женщинам, я сказал: не бойтесь показать избранному мужчине сокровенную часть своего тела, ведь она приводит его в состояние тихого восторга.

Но я испытал потрясение от Наташиного лона: большое, прекрасно развитое, с полураскрытыми наружными и внутренними губами — оно было подобно распустившемуся бутону, чудесному цветку. А в верхней части цветка из складочек лепестков открылся большой и красивый пестик…

Тщательно вымытые и продезинфицированные руки, касаются Наташиного лона. Я не спешу. Наташа и здесь должна почувствовать полное доверие к моей руке.

И вот сначала только один увлажненный палец проходит через упругую манжетку, потом и другой. Чтобы идти дальше, надо, образно говоря, стать своим в зоне «Джи» на передней стенке первой трети влагалища.

Только погладив плотные складочки-волны, можно понять, что здесь — второй (после клитора), а иногда и самый замечательный центр женской чувственности на пути к шейке матки.

Наташа легонько вздрагивает, весь ее орган начинает обильно увлажняться. Больше того, он приобретает в своей глубокой части форму большой спелой груши.

Вот теперь изнутри хорошо прощупывается и один слегка увеличенный яичник, и весь свод матки. Сразу же за исследованием — осторожный внутренний массаж: ласковые круговые и нежные колышущие движения.

Сам я, кажется, в эти минуты ничего не вижу, не слышу и живу только ощущениями пальцев руки. А она сама знает, что ей делать. Неожиданно возвращается к наружной стороне Наташиного цветка, лаская раскрывшуюся манжетку, губы-лепестки и пестик-клитор. А потом снова — в самую глубину, до набухшей почки шейки матки.

Наташа в это мгновение судорожно вздыхает и протягивает руку к моей свободной правой, прижимает ее к своей груди. Потом мягко, но властно привлекает меня к себе.

Не уходя своей левой из ее горячего лона, я становлюсь перед Наташей на колени, прикасаюсь пересохшими губами к ее полуоткрытому алому рту, и, уже сливаясь с Наташей в этом первом поцелуе, я знаю не только про себя, но и про нее: как же долго мы этого ждали! Как истосковались по…

Наташенька закрывает моими губами и языком свой рот, чтобы за дверью не услышали ее отчаянного стона. Этот беззвучный стон весь уходит в меня, он пронзает мое тело и душу!

Наш общий биоток невероятного напряжения выгибает тело прекрасной женщины, она поднимает свое лоно навстречу моей ласкающей руке: еще! еще! еще! Наконец, совсем задохнувшись в поцелуе, она обвивает руками мою шею.

Моя левая еще в ней, и, кажется, женщина не выпускает эту руку, пытаясь унять дрожь. Ее глаза закрыты. Я молчу, боясь шелохнуться. Но вот Наташенька приоткрывает серые глазищи и смотрит прямо в мои.

— Спасибо вам, мой милый доктор. Мне уже лучше… Но я чувствую, как это трудно вам…

Больше она ничего не говорит и только расстегивает пуговицу моего мятого халата. Нескладно сняв всю одежду, я вижу, что мое ноющее, как от боли, мужское достояние, действительно, не в лучшей форме, кое-что уже излилось.

Хорошо, что в моем закутке есть раковина, струя чистой прохладной воды, мыло. Но мучительное чувство неловкости тоже есть. В этом тайном комплексе многое, начиная с морального кодекса врача, не имеющего права на любовь в своем кабинете.

Обнаженная женщина, защищенная своей красотой, эта Богиня Любви старается не стеснять меня. Чуть отвернувшись, она ждет. И принимает меня на своем ложе. Я покрываю поцелуями ее лицо, шею, грудь, каждый сосок, живот… А она своими нежными руками проходит по мне. И вдруг ласково шепчет:

— А ваш мальчишка, наверное, так измучился в ожидании, что ему уже не до меня?

И она берет этого мальчишку в свои теплые руки, гладит его, открывает его влажную головку, касается пальчиками венчика и уздечки. Кажется, впервые в жизни я постигаю высокое чудо женского желания: тот, кого желают, начинает расти прямо на глазах!

Боже, как выразить свою благодарность этой первой в моей жизни Настоящей Женщине? Неужели и она с любовью смотрит на меня — седого мужчину, который старше ее на целую вечность?

Если бы я мог не только зацеловать, но вылизать, как признательная собака, каждую частицу ее прекрасного тела! Но она, немного смущаясь моему порыву, ведет моего мальчишку, поднимает и разводит коленки.

Поразительно: изящная, тоненькая женщина в таком положении видится несказанно большой, а ее раскрытый цветок — как Врата Рая. Как моему истосковавшемуся мальчишке хочется туда, в эту сладостную глубину.

Но немыслимым усилием воли мне удается приостановить его, чтобы он своей головкой сначала обошел, расцеловал все лепестки, встретился с упругим пестиком. Они же от матери природы родные, только у мужчины мальчишка стал большим, а у женщины — остался маленьким, маленьким да удаленьким!

Тут уж не выдерживает сама Наташенька, обхватывает меня руками и притягивает к себе, в себя! Для того, чтобы я мог войти в нее глубже, она поднимает коленки и бедра.

Эта безумная жажда глубины, когда головка готова сбросить уздечку, а яички брызнуть семенем, эта жажда скорого, неразумного финала заставляет меня одуматься.

Если мужчине для чего-то дается седина, эта «соль с перцем», то, наверное, для того, чтобы года действительно стали богатством и на ложе любви, чтобы эта любовь не обманула желания женщины.

И я снова прошу своего мальчишку, чуть помедлив, почти выходить из сладкого лона, играть какое-то мгновение наверху, а потом — неожиданный, упругий толчок! До прижатых яичек, до пушистого Наташенькиного лобка, а в глубине — до шейки матки! В ответ полустон-полукрик.

Не больно ли Наташеньке?

— Не-е-ет!.. — выдыхает она. — Это прекрасно!..

Она еще выше поднимает коленки и бедра, прижимает их к своей груди, а я успеваю положить подушечку под Наташенькины ягодицы. Поэтому следующие мои толчки доводят головку до сомкнутых губ шейки матки. Еще сильнее — еще глубже!

У Наташеньки перехватывает дыхание, она с неожиданной силой обнимает меня руками и ногами, ее язык наполняет весь мой рот. Она беззвучно кричит во мне, содрогаясь всем телом! Она летит куда-то с зажмуренными от счастья глазами!

— Как я вам благодарна, доктор, — шепчет мне Наташенька, наверное, через час. — Спасибо вам за нежное лечение!..

Мы с Наташей на все время ее санаторного лечения остаемся на «вы», а наши встречи получают удивительное название: «любовь-терапия», или на родном украинском Наталочки: «Кохання — терапия».

Всего за несколько дней Наташа так поздоровела и похорошела, что на нее стали озираться все санаторные мужчины. А когда я вечером уезжал в город, кое-кто даже пытался «лезть» к Наташе.

Это и понятно. Когда ты один и несчастлив, ты никому не нужен. Но стоит тебе познать радость любви, как ты становишься источником всеобщего возбуждения. Как ни обидно звучит такое сравнение, но это похоже на «собачью свадьбу».

Если наша с Наташенькой «любовь — терапия» и имела серьезные проблемы, то их прежде всего ощутил я сам. Со страхом оглядывался на свой возраст, который оставался тайной. И эта тайна не давала покоя, кажется, только соседкам Наташи по корпусу. Их приговор был сформулирован так:

— Наталочка, а мы видели на твоем балконе мужчину примерно пятидесяти лет. Нормально!..

На четвертый день «любовь-терапии» моя чудо-пациентка пришла какой-то загадочной и смущенной.

— Мой милый доктор, — сказала она, — у меня, наконец-то, восстановился цикл. Сердечное вам спасибо, но теперь у нас впереди целых пять дней природного запрета…

Все, что я испытал при этом сообщении, Наташенька увидела на моем лице и в глазах. Зацеловав до головокружения, она сняла с меня всю одежду, а сама осталась только в трусиках, под которыми угадывались плотные прокладки.

Удобно устроилась на моих бедрах и взяла моего недоверчивого мальчишку в ладошки, чтобы через минуту превратить его в своего нетерпеливого конька, рвущегося головкой из уздечки. И эту головку моя волшебница берет влажными горячими губами. На мгновение отпускает и лижет язычком. А потом смыкает губы под венчиком головки и…

Мне трудно вспомнить, что дальше, но в дальнем уголке сознания вдруг рождается счастливая и гордая мысль: вот и сбылось! Вот и меня ласкают так, как никогда прежде!.. Но одновременно мне становится страшновато: как удержаться от естественного конца в этом экстазе наслаждения? А если удержаться, то как это выдержать?

Но моя наездница, превратившись в страстную кошечку, просто сметает сомнения своим язычком, жадным ртом. То, что брызжет из меня, она принимает с такой нетерпеливой благодарностью, что даже захлебывается! То, что Наташенька сама дошла до конца, я вижу по ее полным слез глазам.

Еще пять сеансов терапии с наслаждением и мукой. Еще пять августовских дней, пять вечеров, пять закатов над горько-соленым лиманом. Разговоры взахлеб о самом сокровенном, открытие души, жадные поцелуи перед каждым расставанием. Курортный роман?

Несколько недель спустя, когда мы с Наташенькой стали существовать только благодаря письмам и телефонным проводам, мы пришли к обоюдному выводу: курортный роман у нас не получился.

Я беру наугад одно из Наташиных писем:

«Здравствуй, Гришенька, солнышко мое ясное, радость моя, счастье мое, жизнь моя! Ты сказал, что нам надо научиться жить на расстоянии друг от друга? Я пытаюсь учиться этому, заваливая себя делами на работе и дома. Но сквозь все это прорастает тоска по тебе, мой милый доктор, и тогда я сижу с глазами, полными слез.

Вчера вечером сынишка мне сказал: «Не плач, Мамо, наступного лита знову поидемо до твого ликаря дяди Гриши!» Но как пережить целую вечность до следующего лета? Мой милый доктор, я тебя люблю, желаю — и ничего не могу с этим поделать!..»

Всего-то два месяца жизни такой приводят нас к выстраданному решению: надо встретиться! Еще хотя бы на один миг счастья! К счастью, в Наташином городе есть коллеги, к которым можно поехать в командировку. Поезд приходит рано, но Наташенька уже на вокзале, и наши истосковавшиеся губы невозможно разнять.

Шесть дней в доме Наташи, шесть вечеров, шесть ночей. Но рано или поздно оно наступает — утро седьмого дня. В предрассветной мгле я ощущаю рядом на подушке шелковистые ароматные Наташенькины локоны.

Мы заснули, наверное, в четвертом часу ночи. Я целую Наташеньку в шею под завитками волос, потом веду ладонью левой руки по ее спинке — туда, где между упругими и нежными ягодицами ждет меня влажный бугорок, за которым мягкая опушка.

Нарадовавшись ей, моя рука гладит Наташенькин живот с колечком пупка и доходит до груди. Набухшие с ночи соски вздрагивают, вздрагивает всем телом и Наташенька: одна волна, другая… На третьей волне моя желанная поворачивается и обнимает, нет, обвивает меня своими горячими руками.

Но ее длинные, безумно красивые ноги еще не освободились от сна, и я обхватываю их своими бедрами так, как это любит делать со мной она.

Губы к губам, грудь к груди, живот к животу, лоно к лону — эта вытянутая, как две стрелы, поза мальчика и девочки так упоительна с Наташенькой, что она улетает в оргазм через каждые несколько моих качаний…

Мой мальчишка уже проснулся, встрепенулся и тянется своей головкой к Наташенькиному цветку. Но нет, я не хочу все сразу отдавать этому нетерпеливцу.

Сначала я целую свою волшебницу, сколько хватает дыхания, и она, запутавшись в наших языках, чуть не проглатывает мой вместе со своим первым утренним полетом к наслаждению.

Когда я, вылизав Наташенькину шею и грудь, дохожу до ее упругих сосков, катаю каждый сосочек в губах, она снова улетает!..

Мое лицо уже щекочут волоски ее шелковистой опушки. Обхватив ее раздвинутые бедра, я поднимаю их к самой груди — и не отпускаю своих рук. И тогда раскрытый цветок ее лона прямо перед моими губами.

Я касаюсь пестика своим языком — и из Наташенькиной груди вырывается удивленный стон! А я уже целую каждый уголок раскрытого бутона, вылизываю каждый лепесток, проникаю языком вглубь.

То, что я испытываю, можно назвать только счастливым безумием. Вот он — куннилингус, когда и вправду хочется быть любящей собакой над лоном любимой женщины. Неловкость, комплексы, табу — вся эта чепуха сметается истинной страстью мужчины и женщины.

А моя Женщина от сотворения мира уже не в силах сдерживать себя. Заставить ее замолчать в предрассветном, спящем городском доме можно только одним способом: закрыв ее рот своим. Назвать это поцелуями уже нельзя, это неистовое желание испить друг друга.

Поездка в безумную молодость заканчивается на ночном вокзале. Слизав слезы с глаз своей первой и последней Богини Любви, я успеваю догнать свой плацкартный. Он холодный и неприбранный, как окончание человеческой судьбы. Жесткая полка на всю оставшуюся ночь. И моя бессонная тайна, в которой мало тепла. Пусть она станет моим последним письмом:

«Наташенька, радость моя и боль! Я рассказал тебе все о себе. Но об одном я сказать еще не сумел. Помнишь, как на балконе санатория был решен самый простой вопрос моей судьбы?

Мне тогда «дали» 50. И я это «взял». Почему? Есть такое хорошее понятие: биологический возраст человека. Конечно, хорошо это только тогда, когда человек в душе моложе людей своего поколения.

Однажды, не выдержав, ты написала мне в письме: «Милый Гришенька, как жаль, что ты не Султан, не Шах-Гри, а то бы я с радостью согласилась быть какой-угодно по порядку твоей женой. Все равно бы стала твоей Роксоланой!»

«Наташенька, прости меня, ради Бога, что о моем возрасте ты узнаешь только теперь. За полгода до нашей встречи мне исполнилось 60. А сейчас к моим годам прибавился еще один.

Но истинным своим богатством я считаю несколько мгновений рядом с тобой. А еще вот эти слова из твоего поздравления: «Милый Гришенька! Я желаю тебе всегда любить и быть любимым! Твоя Наташенька».

Наталье О. с любовью
Григорий Оленич

0 0 vote
Article Rating