Как мы стали шведской семьёй

Меня все зовут Ромкой-малым. Я — маленький, наглый, лысоватый, к тому же, как любили выражаться раньше, пьяница и дебошир. Валера же, мой лучший приятель, как раз напротив — рост под два метра, широкий, как шкаф, красавец, спокойный, добрый, заразительная улыбка.

Мы с ним соседи, оба живем в кооперативном доме от общества «Динамо». Он в двухкомнатной, и я в двухкомнатной. Квартиры мы здесь получили с десяток лет назад, почти одновременно, с формулировкой «за спортивные достижения», хотя, если честно, какие там достижения: у него два раза третье место на Европе да у меня один раз.

Так что вписать, как говорится, свое имя в историю спорта золотыми буквами не удалось. Самое большое мое достижение в жизни — это то, что выебал жену завхоза общества «Динамо». Поэтому, собственно, и отхватил квартирку.

С Валеркой мы дружим давно, еще с юношеских сборных. Он штангист, поначалу за «Трудовые резервы» выступал, затем к нам в «Динамо» перешел. Я — боксер, в наилегчайшей категории, в просторечии мухач.

Если о половой жизни, то складывалась она у нас всегда по-разному. Ему разные бляди сами на хуй прыгают, но больше одной ночи редко кто задерживается. У меня же обычно так: весь изойдешь потом, пока приглянувшуюся бабенку в постель затащишь, зато потом не знаешь, как от нее отбиться.

На нем женщины висят гроздьями, и каждый раз все новые, мой же удел — надоедливая сентиментальность былых партнерш. Все объясняется просто: в Валерке слабый пол клюет на упаковку, во мне же бабы ценят внутреннее, так сказать, содержание, а если по-простому — член.

Жены у нас тоже бывшие спортсменки, и обе почему-то из «Трудовых резервов». Есть и сыновья: моему — девять, Валеркиному — восемь, но оба в спортинтернатах, домой приезжают только на каникулы.

У Валерки, после того как ушел из спорта, все в жизни хорошо. Высокооплачиваемая работа, командировки, жена хозяйственная, в общем, не семья, а идеал. У меня же, если честно, жизнь идет со скрипом, особенно семейная. Нет, жена у меня тоже что надо, но малость с прибамбасами.

Анька моя — блондинка, губы накрашены, как у Мерилин Монро, взгляд устремлен вдаль, грудь теснят мечты. Молчаливая, но вздыхает часто. Есть у меня пунктик: тащусь, когда баба вздыхает. Наверное, поэтому-то я и женился на Аньке. Она вздохнет — у меня встанет.

Ей это невдомек, поэтому-то, наверное, половая жизнь у нас никак не складывается. Такое впечатление, что моя жена вообще не любит ебаться. С криками бегает от меня по квартире, пока я пытаюсь стянуть с нее трусы. Мой же организм требует своего, и здесь одно из двух: либо я ее выебу, либо придется отправиться в ванную дрочить.

Однажды соседи даже вызвали милицию. Открываю дверь — за ней участковый. Лицо суровое, как на плакате, заходит не здороваясь. Без спроса обходит комнаты, из-за двери ванной слышны всхлипы жены.

— Что-нибудь стряслось, гражданка? — участливо спрашивает страж.

— Ничего! — с плачем отвечав! Анька из-за двери ванной.

На ней давно уже нет ни трусов, ни халата, поэтому менту моя стеснительная открыть дверь не может: не в полотенце же ей заматываться.

— Ну, — устало спрашивает участковый меня, — что у тебя на этот раз?

Он считает, что я тип социально опасный для общества: работы постоянной нет, дома — крики, кроме того, лет пять назад какой-то козел стуканул, что я подкатывался к его супруге.

— Да вот жена, понимаешь, ебать не дает! — Я вовсю улыбаюсь ему: пытаюсь вызвать в нем чувство мужской солидарности.

— Та-ак. Насилуем, значит? — хмурит тот брови.

Его тоже понять можно: кто знает, может быть, вот еще одно изнасилование в жилом секторе и тогда ему дадут по фуражке, а всему отделению милиции срежут премию за квартал. Какая уж тут мужская солидарность.

— Извините, что побеспокоили. У нас все хорошо, — продолжает рыдать за дверью Анька.

Судя по изменившимся интонациям в голосе, я понимаю, что девка уже почти смирилась с мыслью, что ее и сегодня выебут. Тихонечко оттираю участкового в прихожую, крепко жму ему руку на прощание: типа, старик, все окэй, не волнуйся.

Услышав, что щелкнул замок, Анька появляется голая из ванной и, всхлипывая, идет в спальню. Когда она голая, это уже не Анька, а Венера Милосская — только с руками и головой. Я, как кот, бесшумно несусь за ней.

Виктория, бля! Иногда я даже задумываюсь: может, у нас любовная игра такая? Эротический ритуал? Побегать по квартире голой, покричать, привлекая внимание соседей? Во всяком случае, лишь после таких событий моя Анька хоть немножечко подо мной оживает, жмурится счастливо, даже пытается поддавать, но от второго раза потом все равно отказывается.

Что ей мой хуй? Я давно понял: хуй ей вообще особо не нужен, она кончает от своих фантазий. Во мне всего метр пятьдесят пять, поэтому, наверное, я так часто злюсь.

— Зачем ты замуж тогда за меня вышла? — иногда сурово отчитываю я Аньку.

Мне больно за ее горькую судьбу. Она молчит, вздыхает только. И сама, наверное, понять ничего не может. Ну, а если жена все время вот так с мужем — дать-то даст, но прежде все нервы вымотает, — то что тогда? Правильно! Тогда муж идет к соседке.

…Началось все это еще десять лет назад, правда, вышло почти случайно. Как-то субботним вечерком зашел я с авоськой пива к Валерке, он воблу достал, сидим, кайфуем, вспоминаем былое, костерим тренеров.

Час так сидим, второй, там и третий пошел. Жена его, Верка, то присядет с нами, хлебнет пивка, то займется своими делами. И вот, значит, собрался я было пойти отлить, как, гляжу, Верунчик шмыг в санузел, и тут же зашуршала вода — освежается, значит.

А беда в том, что санузел у них, бля, совмещенный. Если кто из хозяев моется — гость поссать не моги. Ну, я сижу, вида не подаю. Пиво, что я принес, оказывается, уже закончилось, Валерка спрашивает:

— Еще?

Знает, гад, что Ромка от идеи догнаться никогда не отказывается.

— Давай, — отвечаю, — чеши тогда в магазин!

Валерка ушел за пивом, я сижу жду, когда Верунчик освободит помещение, пиво подпирает все сильнее, и каждая минута, как час. Сижу, а Верунчик воду еще сильней и песню затянула.

Все, думаю, мне хана. Соображаю лихорадочно: как из положения выйти? Домой сбегать сразу отпадало: войдешь в квартиру, жене на глаза попадешься, обратно выйти будет не суждено. Фикус в прихожей орошать — так ведь завянет, да и запах будет на всю квартиру. В раковину, что ли, тогда поссать, пока хозяев нет?

— Валерка! — раздается тут крик из ванной. — Зайди-ка ко мне на минутку!

Я задумался. У спортсменов часто такое бывает: чего-то вроде задумал, но еще и сам не разобрал чего.

— Валерка! — кричит она во второй раз, да еще нетерпеливо так, с угрозой.

Ну, думаю, друга надо выручать. Зашел. Она стоит спиной к двери, держит в вытянутой руке мочалку.

— Спину, — говорит, — мне потри…

Ну, я потер, положил мочалку, хотел было молча выйти, но тут увидел, как она ручкой себя моет — быстро-быстро так, — и перехотел.

Стою, гляжу, а ведь хорошая, думаю, у друга моего жена! Тут-то она и обернулась. С минуту смотрели друга на друга во все глаза.

— Ой, — спохватилась наконец Верунчик и прикрыла ладошкой. Рот, а не пизду, между прочим.

Шепотком почему-то спрашивает:

— А Валерка где?

— За пивом он пошел, — рублю я правду-матку.

— Так ведь скоро вернется?

— Вернется.

— Иди-и!

— Погоди, — укоризненно говорю я, — человек ты или нет? Дай поссать, столько пива выдул, мочи уже нет!

Ну, быстренько вытаскиваю свою хуину, Верка потупила взор, вроде бы как, отвернулась. Ну а хуй-то стоит, как железка, а тут еще волнение…

В общем, направить его в унитаз нет никакой возможности.

— Ну чего там у тебя? — Верка не вытерпела, обернулась, вроде как выяснить, а сама таращится на член мой во все глаза.

То-то, думаю, смотри, мне не жалко: это тебе не Валеркин воробышек.

— Да вот, понимаешь, не гнется! Сама виновата!

— Аты в ванну, в ванну давай! Быстрей! Сейчас Валерка придет!

Ну, перенаправил я шланг свой в ванну, да только не учел того, что член мой, как и у всех нормальных мужиков, малость кривоват и бывает, что струю выдает вкось. А может, как раз таки и учел.

Ну, в общем, вырвалась струя моя по косой — и прямо ей на пупок. Она вскрикнула от неожиданности, сделала шаг назад, оступилась — и шмяк прямо на дно ванны. Лежит молча, обалдевшая, то закроет глаза, то откроет, да я и сам смотрю на нее как зачарованный, поливаю ее вовсю и чувствую, что никак не могу остановиться, как-то даже приятно. На этом пока все и закончилось.

Валерка вернулся с пивом, сели, новую воблу достали. Верунчик сидит рядом, тихая такая, свежевымытая, с мыслью затаенной, на меня не глядит. Это всегда так бывает: если баба о тебе думает, то боится смотреть. Валерка принюхиваться стал.

И — Что это за шампунь, — спрашивает, принюхивается, — у тебя такой странный?

— Пивной, — отвечает Верунчик.

Глядя тогда на нее, я и сам задумался: а почему бы и нет? Я уже знал, что Верка мне не откажет: хоть выебать я ее и не выебал, но «золотым дождем» как-никак обдать уже довелось.

Какие требования предъявляет строгая наша жизнь к любовнице? Ну, красивая мордашка, фигура, трепет половых губ, это ладно. Для меня важнее, чтобы в любой момент прямо в тапочках к ней заскочить можно было, чтобы муж у нее был — тогда точно заразу не подхватишь, — чтобы наконец этот муж был твоим другом — так приятней. Так что лучшей кандидатуры, чем Валеркина жена, — извини, друг! — мне было не найти.

К делу я подошел просто. Стоило Валерке уехать в командировку — я тем же вечерком к ней в гости. Сидим на кухоньке, она улыбнется, я улыбнусь. Зажал я ее наконец у стола.

— Верунчик, — говорю ей, — а ты ничего! — И без всяких там хвать ее за пизду.

— Ах ты, кобель! — отвечает, и хлесь меня мокрым полотенцем по лицу, что для бывшего боксера, согласитесь, почти как ласка.

В общем, через три минуты, задыхаясь от страсти, мы уже катались по Валеркиному супружескому ложу и я сдирал с нее трусы.

Валерку подвело пренебрежение к оральному сексу, в то время как Верунчика так и тянуло что-нибудь кому-нибудь отсосать.

Ну, и раз ей так невтерпеж, то пусть уж лучше отсосет у друга семьи, чем у какого- нибудь постороннего мудилы.

Вот так я и бегаю к Веруньке — уже лет десять, наверное, бегаю. Хороша, зараза, ничуть за эти годы не изменилась! Нравится мне еще в ней, что Верка женщина без фантазий, — наверное, потому, что брюнетка. Что ей эти блядские фантазии. Ей подавай реальную хуину, да посмачнее.

Схватить волосатого мужика двумя руками за хуй да подтянуть его к себе поближе — вот и вся ее фантазия. Это она сама мне говорила.

— Что же тогда ты замуж за Валерку вышла? — не понял я.

Мы лежим уже после ебли, в Валеркиной постели.

— А откуда мне знать было, что член у него, как воробышек?

— В постель сначала надо было его затащить! — советую я.

— У тебя одно только, блин, на уме: в постель затащить! — Верка начинает уже злиться. — Ну даже если б затащила! Ну узнала бы я, ну и что? Откуда молодой девке знать, что ей на самом деле нужно? Он — парень видный, штангист, в очереди на квартиру, на соревнования за границу ездит. А мне со всех сторон нашептывают: не упусти своего «щастья», не упусти, дура! Вот и не упустила!

…Член мой она ценила особо. Глядит нежно, трогает ласково, обцелует всего. Затем как вопьется в него — аж зажмуривается от счастья. Такое отношение к моему члену, признаюсь, было приятно. Скажу больше: если я для Верунчика как был, так и остался просто Ромкой, то член мой с годами для нее стал уже Иван Ивановичем. Как-то случайно сорвалось у нее с губ, так и повелось — Иван Иванович, да Иван Иванович. Ебемся, а она войдет в экстаз, кричит:

— Ой, Иван Иванович! Иван Иванович, миленький, давай еще!

Раньше даже бывало, что во время ебли такой на меня накатывала грусть. Я, значит, для нее никто, а мой Иван Иванович — все?

Неужто как личность я стою ниже своего собственного же члена? Да если разобраться, кто он без меня?! Впрочем, если спросить Верунчика, то она, блядь такая, ответит обратное: извини, Ромка, ты парень хороший, но без него ты — никто.

Ну и хер бы с ним. Это я раньше комплексовал. А после того как чуткие соседи- байдарочники разнесли по всему кварталу, что Валеркина Верка вовсю ебется с неким Иван Ивановичем, я даже начал осознавать преимущество такого положения вещей. Особенно я стал ценить это после того, как выпили мы однажды с Валеркой и, тронув свой мускул, он спросил меня озабоченно:

— Ромка, а ты не знаешь, случайно, кто это такой Иван Иванович?

Мой Иван Иванович, обалдуй, радостно шевельнулся было во тьме трусов, но я быстро и твердо ответил:

— Нет. Даже не представляю.

— Жаль, — вздохнул Валерка и мечтательно добавил: — А то бы я ему по еблу хорошо настучал!

Не думал я тогда, не гадал, что шанс этот скоро Валерке выпадет. Ну, в общем, что должно было однажды случиться, то и случилось: в один из вечеров ускоренной ебли Валерка вернулся из командировки раньше обычного. Только я вставил Верке в рот, только она счастливо зажмурилась — раздался громкий звонок в дверь. Бляха!..

Один паникер плохо, два — много хуже. Из всех мест, где можно спрятаться от вернувшегося так некстати мужа, мы с Веркой, понятное дело, выбрали самое анекдотическое. Хотя, конечно, если разобраться, куда еще? Куда?! Вот так, значит, я и оказался в шкафу, среди всех этих платьев, галстуков, свисающих откуда-то, как змеи, — и с хуем, нервно зажатым в руке.

До чуткого моего уха донеслись звуки перебранки. Верка баба наглая и, как бы ни была виновата, стоит, руки в боки — ты ей слово, она тебе три.

— Ну и где он?! — грозно вопрошал Валерка.

— Ты про кого это?

— Ебарь твой, спрашиваю, где?! Где Иван Иваныч?!

— Ас балкона выпрыгнул!

— А в шкафу у тебя кто? — грозно вопросил тогда муж Верку.

Я вздохнул. В общем-то я ждал этого вопроса. Что есть самое милое дело на соревнованиях? Собраться у кого-нибудь в номере да анекдоты травить под картишки. Так что, о местах, в каких обычно прячут неверные жены своих любовников, мой друг знал все.

Он направился к шкафу, и я понял, что есть только два варианта дальнейшего развития ситуации: либо меня сейчас будут бить, как говаривал один широко известный литературный персонаж, больно и долго, либо, что было бы более желатель но, он вырубит меня одним мощным ударом.

Валерка открыл шкаф, и сразу же начал догадываться, кто перед ним стоит: для штангистов он соображает относительно быстро, и подобное занимает у него не более двух-трех секунд. Я понял, что раз у меня есть какое-то время, то этим нужно воспользоваться.

— Хам, кретин! Ну что ты вылупился на меня? — заорал я ему в лицо. — Жена тебе не дает, я только что выебал ее три раза, ты мне должен двадцать рублей еще с прошлого месяца!

Только тут, кажется, он и узнал меня окончательно:

— Ромка, мудак, ты, что ли, здесь?

— Я!

— А Иван Иванович где?

— Я за него!

Он ничего не сказал мне — парень он немногословный. Глаза его налились кровью, и я понял: за дальнейшее развитие событий могу уже больше не волноваться.

…Очнулся я лежащим на полу, голова гудела. Я всегда подозревал, что левый хук у Валеры совсем даже ничего, — судя по всему, больше одного ему и не потребовалось.

Здесь я воспылал к другу нежностью: не зря все-таки говорят, что человек он положительный. Во всяком случае, лежачих не трогает, иначе наверняка ныли бы еще и ребра.

Далее я стал постепенно осознавать, что я не просто лежу на полу, а заботливо уложен в позе наблюдателя: тело на боку, рука согнута, голова на ладони, а локоть упирается в подушку. Чтобы придать устойчивость этой ненадежной конструкции из человеческой плоти, голыми лопатками меня прислонили к тому самому шкафу, из которого, собственно, я и выпал. Впрочем, голыми у меня были не только лопатки — я весь был гол, как папуас…

Картина, явившаяся моему взору, была интересной: кровать скрипела, Валерка стонал… Ну а теперь угадайте с трех раз, какая дама лежала под ним.

Вы правы — я мгновенно узнал белокурую головку своей жены.

Всегда подозревал, что она, блядь такая, от этого не откажется, но чтобы вот так, в присутствии живого еще мужа!

— Анька, блядища, — нервно заговорил я.

Скрип прекратился. Затем возобновился.

— Анька! — повысил я голос. — Муж к тебе как-никак обращается!

— Я сейчас, — слабеющим голосом отозвалась моя Анька, и тут я с окончательной ясностью осознал, что жену мою ебут на моих собственных же глазах и что, судя по ее голосу, она не возражает, так как находится в предоргазменном состоянии.

Беда в том, что мы соседи. После того как я выпал из шкафа, Верка шмыг в ванную и заперлась. Дверь Валерка ломать не стал. Просто сходил, позвал мою жену, ну и показал ей на все это блядство: я лежу в отключке у шкафа, хуй — в губной помаде.

Анька моя побледнела и быстро упала ему на руки. Понятное дело, друг Валерка взялся приводить ее в чувство. Когда Верка осторожно высунула голову из ванной, они уже вовсю еблись. Ну, что им тут скажешь? Ничего.

После всего этого конфуза расположились мы все на кухне. Я — в своих сатиновых трусах, челюсть ноет, Валерка с голым торсом, весь в думах. Обе наши брбы — так те и вовсе без трусов, в маечках. Веселые, перешептываются о чем-то, хихикают. Как только они зачем-то вышли из-за стола, я наклонился к другу поближе.

— Надо бы еще по палочке кинуть: ты — моей, а я — твоей, тогда и разойдемся, — говорю я.

— Чего-чего? — грозно взвился Валера.

Мне следовало бы не забывать: пусть хуй у него и маленький, зато левый хук совсем даже ничего. Я меняю тактику и преданно заглядываю ему в голубые глаза:

— Валерка, друганы мы с тобой или нет? Помнишь, как в Румынии, на соревнованиях, Зосю-спринтершу вместе ебали?

— Моя жена — не Зося.

— А вот пизда у нее, — я аж мычу, — совсем как у Зоси!

На него накатывает нежная задумчивость: Зося была известной легкоатлетической блядью. Вообще-то в нашем обществе «Динамо» у девчонок динамить принято не было в принципе, но даже среди них Зося выделялась своей злоебучестью. Валера, не знаю, любил ее как-то, что ли. Вечно ее дорожные сумки таскал да в номере у нее все торчал.

Меня, помню, злило это постоянно: пока он в номере у нее торчит, у меня то же самое, но только в штанах. Припрется да так и торчит у нее весь вечер. Заглянешь к ней в семь — сидит пьет чай. Придешь в десять — все так же мнет в руках кружку, уже и сам красный, не может больше чая, да и Зося вся измочаленная: ей не лирика сейчас нужна, ей хуину подавай. Уже и говорить им давно не о чем, все перебрали — кому медаль светит, а кому отчисление из сборной, — а он все сидит и сидит. Помню, так и хотелось сунуть ему по еблу!

— Ну что, друг, — вывожу я его из воспоминаний, — еще по разу?

— Ну, только если по разу, — вздыхает он.

Не знаю, о чем мы тогда думали, но вышло по многу раз. Первой вышла из игры, как ни странно, Верунчик: вначале отодрал ее я, затем Валерка, потом мы выебли ее вдвоем, и она сразу отползла в сторону. Зато Анька (моя фригидная Анька!) была просто неутомима. Без устали прыгала она то на него, то на меня, то оказывалась между нами обоими.

Вторым отстрелялся я. Мы лежали с Верунчиком и несколько оторопело наблюдали, как эти двое продолжают заниматься сексом. Именно сексом, а не еблей: ебля, что ни говори, понятие задушевное, русское — наше, а секс — в этом есть что-то стерильное. Хотя, если быть точнее, Валерка тоже уже отстрелялся; штангист просто лежал, выпучив глаза, а сексом, собственно, занималась одна Анька, без устали ползая по его могучему телу и кончая уже без его члена.

…Половой жизнью с тех пор мы живем вольной: когда квартет, когда дуэт, когда соображаем на троих. Бывает, в моей квартире, но чаще получается у него: по старой памяти. И никакой ревности. До того дошло, что придешь домой после работы, мечтаешь о котлете и картошке, а в твоей спальне скрип. Я захожу туда, чтобы переодеться.

— Гигантам ебли, — говорю, — привет! Опять, штангист, шлепанцы мои надел?

В общем, практически шведская семья получается: по нечетным дням у нас готовит Верунчик, по четным — Анька. Для баб очень даже удобно.

— Ключ на тумбочке, Верка небось в ванной, — добавляет Валерка и затем ехидно, в спину уже: — Иван Иваныча ждет!

Признаюсь, что поначалу все это было как-то непривычно, но потом мы вошли во вкус. Я все больше и больше времени провожу с Веркой, Валерка — с Анькой. Вроде бы как махнулись, причём, если вдуматься, обмен вполне равноценный: жены у нас симпатичные и обе бляди. А что до квартир, так что у него, что у меня они двухкомнатные, и даже мебелью примерно одинаковой обставлены…

Вот такие пироги с пиздятиной!

Роман Яковенков

5 1 голос
Рейтинг статьи