Авантюристки

Дуры мы были, дуры… Теперь-то я это понимаю, а тогда все казалось немного иным. Мы были полны щенячьего оптимизма и самых радужных надежд, не подкрепленных ровным счетом никакими реальными гарантиями.

Две провинциалочки из Новой Англии, решившие поискать лучшей жизни и непременно стать манекенщицами или фотомоделями, мы практически не сомневались в том, что в Лос-Анджелесе будем просто нарасхват, и к нам выстроится очередь знаменитых кутюрье с уже заранее подготовленными контрактами… Ну, примерно так.

На самом деле, нам еще крупно повезло, что моя подруга Гвини устроилась официанточкой в крошечный бар и на заработанные ее деньги мы снимали единственную комнатку в самом непрезентабельном и опасном квартале.

Мне же пока и такой работы не перепало, хотя оставалась надежда заделаться маникюршей (у меня был небольшой опыт по этой части). Сидеть у Гвини на шее мне было ужасно стыдно, и я целыми днями искала подходящие варианты по части трудоустройства, но, увы, без толку.

Толку от меня, похоже, было маловато, да я еще к тому же привела нам соседа — такого же неприкаянного «искателя сокровищ», как и мы сами, даже хуже.

Этот Керт вообще притащился в Лос-Анджелес аж из самой Германии, он, оказывается, познакомился в Интернете с какой-то бабой, которая после двухмесячного виртуального общения принялась клясться ему в вечной любви, предлагать встретиться, обещать золотые горы и втирать, будто она вся из себя такая одинокая богатая особа, готовая ради Керта буквально на все. Ну он и приперся.

Одинокая состоятельная леди на поверку оказалась прыщавым гомиком без особых средств к существованию. Сердце доверчивого идиота Керта было разбито. Он-то полагал себя уж-жасно хитрым и практичным! А тут такой облом…

Теперь у него не было ни денег, ни вида на жительство, а по-английски он разговаривал хоть и бегло, но как попугай какаду: не понимая смысла добрых двух третей произносимых слов, отчего беседа с ним превращалась в абсурд по определению.

И все равно, Керт был классный. Хотя и совершеннейший щенок, даже моложе нас с Гвини. Он просто обескураживал своей непосредственностью: парень хотел есть, пить, трахаться и стать знаменитым, очень простые и естественные потребности, которые он был намерен удовлетворять несмотря ни на что.

Наивные светло-карие глазищи, обрамленные длинными мягкими ресницами, мягкие, крупные, как у теленка, губы, волнистые каштановые волосы — он бы никак не ассоциировался с чем-то «германским», если бы не манера тупо лезть напролом и добиваться желаемого всеми правдами и неправдами.

Мы с Гвини мгновенно превратились в ходячие автоматы, существующие исключительно ради удовольствия Керта. Он вызывал непреодолимое желание опекать его, заботиться о нем и исполнять любые его прихоти: очень удобное качество для того, кто таковым обладает.

Побочный эффект тоже оказался неплох: во всяком случае, из страха, не дай Бог, хоть раз оставить Керти голодным я поднапряглась и устроилась-таки на работу: в одиночку Гвини точно не смогла бы его прокормить.

Ну а о том, что обе мы ненавязчиво образовали маленький личный гарем этого самого Керта, говорить не приходится: он и не спрашивал, устраивает нас такое положение вещей или нет, просто приходил и брал поочередно или обеих разом, едва зачешется известное место, а оно у нашего замечательного соседа чесалось практически непрерывно.

В общем, та идея нам всем втроем сниматься в порно тоже принадлежала Керту. Я не знаю, кто и где подкинул ему эту непыльную работенку, но парень счел ее для себя вполне приемлемой и предложил нам поучаствовать тоже.

Гвини как-то еще трепыхалась, но не по соображениям морали, а потому, что имела в виду в перспективе все же заделаться известной личностью и заранее беспокоилась о том, что подобное пятно в биографии когда-нибудь вполне может сработать как мина замедленного действия и нанести серьезный удар по репутации.

Но Керт бесцеремонно сообщил ей, что Гвини не светит выйти замуж за сенатора или что-то еще столь же радужное, поэтому и волноваться не стоит. Странное дело, она даже не обиделась, а лишь пробормотала нечто жалкое вроде: «Ну, раз ты так считаешь…»

Я и говорю, Керти действовал на нас гипнотически. Я вообще даже не пыталась препятствовать осуществлению его затеи, наоборот, сочла, что раз уж ему так приспичило трахать кого-то перед камерой, то пусть это лучше будем мы с Гвини, чем какая-нибудь совсем посторонняя шлюха, способная еще чем-нибудь нехорошим «мальчика» заразить.

Честное слово, когда у меня впоследствии появились собственные дети, они отчего-то не вызывали настолько ярких материнских чувств, как тот удивительный парень: может быть, я истратила на него львиную долю таких инстинктов, не знаю.

Словом, мы и «мама!» сказать не успели, как уже по-быстренькому раздевались в некоей студии, дрожа от волнения и холода, и моргали ослепшими от слишком яркого света глазами в поисках виновника авантюры.

Но Керта почему-то все не было, зато нас заставили изображать лесбийские страсти в полный рост, и мы старательно принялись вылизывать и обсасывать друг дружку с фальшиво-сладострастными стонами, больше похожими на душераздирающее мяуканье двух голодных кошек у мусорного контейнера, чем на звуки любви.

Я помню, что несмотря на все усилия Гвини оставалась сухой, как наждачка, пока откуда ни возьмись не возник Керт. Стоило мне его увидеть — просто увидеть! — и все необходимые женские соки хлынули сами собой.

Он шел к нам с Гвини, затянутый в блестящий черный латекс с ног до головы, и только его мужское достоинство оставалось свободным, гордо и вызывающе вздымаясь нам навстречу. Керта не смущало ни множество посторонних людей, ни лучи софитов, ни камера — ничего. Он явился взять свое, а все остальное значения не имело.

Следовал он каким-то командам режиссера или действовал по вдохновению, понятия не имею. Он подошел к нам, прикинул, с кого начать, и принялся за Гвини.

По-деловому расположив ее в собачьей позе и заставив изогнуться самым соблазнительным образом, он некоторое время ласкал пульсирующий вход во влагалище, касаясь его кончиком своего стоящего на боевом посту члена, и я видела, как все сильнее, все неистовее извивается и стонет Гвин, превращаясь в дикую самку. Как ее длинные идеальные ногти рвут обшивку дивана и закатываются в экстазе глаза. И когда Керт наконец прекратил ее мучить и вошел в готовую ко всему женскую плоть, Гвин совсем спятила… и я вместе с нею.

Я подползла к нему снизу, умудрившись ухватить губами его яички, и втянула мошонку себе в рот, но он продолжал двигаться в Гвин, мне было неудобно оставаться в такой позе. Я просто терлась о горячий гладкий черный латекс, ощущая под ним каждое движение мускулов Керта, и это возбуждало меня до некоего нечеловеческого состояния.

Кажется, он кончил и принялся теперь за меня, он владел мной, как положено безжалостному, безусловно, уверенному в своей власти самцу, доминанту в стае, и… я лишь пытаюсь передать свое тогдашнее состояние… он не выглядел несчастным порнушным актеришкой, работающим за три цента, в тот момент Керт был истинным победителем, властелином, он был как неуправляемая, не на шутку разбушевавшаяся стихия, все набирающая и набирающая силу…

Потом мы еще несколько раз соглашались вот так сниматься втроем. И даже сумели заработать какие-то деньги.

Потом Керт исчез, не попрощавшись, а мы с Гвини, оставшись без этого связующего звена, не смогли оставаться вместе и взялись устраивать каждая собственную жизнь.

Получилось на самом деле не так уж плохо. Я вышла замуж за человека много старше себя и уехала с ним в Огайо. Гвин организовала собственное небольшое дело и со временем стала достаточно состоятельной и независимой особой.

В наши редкие встречи мы не говорили про Керта. Это было табу. Мы обе слишком сильно любили его, и когда он нас бросил, внутри нас образовались как бы никогда так и не зарубцевавшиеся каверны.

Мы не упоминали его на словах, но однажды я вроде бы случайно оставила на туалетном столике Гвин газетную вырезку о некоем Керте Шрайвере, владельце сети ресторанов… а она в ответ прислала мне в подарок на Рождество некролог его какой-то там по счету жены. И через несколько дней я получила, словно вдогонку, письмо уже от самого Керта.

Я сразу узнала его почерк, я поняла, что он тоже помнит о нас, и мы, может быть, снова стали ему зачем-то нужны… Я боюсь распечатывать конверт. Потому что, если он действительно решил позвать меня, я за себя не ручаюсь. Я убегу от своей устоявшейся, обеспеченной, вполне благополучной жизни в любую неустроенность и безумие, лишь бы оказаться в его постели еще хотя бы один-единственный раз…

Лили де Лилль

5 1 голос
Рейтинг статьи